Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Елена Алексеева
(Планета Красота: Журнал художественной элиты. М., 2004. №5-6. С. 24-27.)
<< к списку статей
О Додине

"Почему вы всегда ходите в черном?"

На одном из фестивалей Театров Европы Джорджо Стрелер, который вообще-то Додина очень ценил и был инициатором приглашения МДТ в Союз театров Европы, вдруг взвился:
- Вот все говорят "Додин-Додин". А что в нем такого особенного? Чехова он поставил совершенно так же, как я. Только у меня все белое, а у него все черное.
В какой-то степени великий итальянский режиссер ответил на вопрос: "Что в Додине особенного". Как Маша в "Чайке", Додин и сам ходит в черном, и спектакли зачастую в черное одевает. Это, надо думать, траур по нашей общей жизни.

Если вдуматься, у Додина нет прямого противопоставления черного и белого. И все же впечатление "черно-белого кино" его спектакли оставляют. Яркое цветовое пятно на этом как бы нейтральном фоне бросается в глаза - как сигнал светофора, предвестие опасности, знак беды. Красное пальто Молли Суини или алая юбочка девчонки из "Гаудеамуса" сидит в зрительной памяти так же сильно, как цветастая шаль Лизки в "Братьях и сестрах". Или зеленая до рези в глазах - кислотная - трава в "Чайке". Сценическая картинка кажется раскрашенной от руки. Как у Эйзенштейна в "Броненосце Потемкине". Но если великий кинорежиссер цветом преодолевал немоту черно-белого кадра, то Додин, наоборот, сознательно ограничивает палитру, понимая, насколько утомлен современный человек мельканием красок и образов. Театр как бы пресекает информационный поток, внутри которого мы находимся. Двери закрываются, в зале гаснет свет, и мы подчиняемся законам совершенно иного метафизического мира, где часы тикают не так, как у нас на руке, и пространство располагается не как в обычной жизни. Оттого МДТ и позволяет себе такие вызывающие форматы спектаклей, как марафон "Братьев" или "Бесов". Или "Вишневый сад" весь в черном, с зеркалами, незаметно исчезающими из рам, - спектакль, где течение времени неуловимо и неумолимо.

Артисты, кстати, тоже относятся к числу "нормальных людей", потому Додин склонен на время репетиций изымать их из обычной жизни, помещая в монастырские условия. Так было с "Повелителем мух", "Бесами", "Чевенгуром", с большей частью чеховских пьес. Для того чтобы погрузиться в материал, вступить в незримый диалог с персонажем, актеру нужна изоляция от внешних влияний...

Монохромность театра Додина, подозреваю, возникла из союза режиссера с художником Эдуардом Кочергиным, горячим сторонником природных оттенков и фактур. Дерево, песок, сено, вода, земля... Кочергин способен составить декорацию из десятка вариантов черного. Бархат и шелк, гуашь и лак, уголь и мазут - при таком богатстве оттенков само слово "черный" утрачивает определенность. И не имеет прямого оценочного - негативного - смысла

Любопытно, что оппоненты Додина прощали, скажем, тому же Каме Гинкасу мрачность и мизантропию, отказывая МДТ в праве на трагические тона. Похоже, что для Театра Додина существует некая особая шкала, некий супер-гамбургский счет. Мне кажется, что все - и апологеты, и хулители - изначально воспринимают этот театр в качестве ИДЕАЛА. Это - как первая юношеская любовь, со всеми плюсами и минусами максимализма. Эта любовь слепа и не желает пробуждаться от романтических грез. Все должно соответствовать идеалу! Объект девичьих снов не может меняться, переодеваться, обзаводиться взрослыми привычками, семьей, детьми и внуками, сединами и морщинами. Отсюда повышенная и какая-то даже болезненная требовательность.

Вот критика и относится к Театру Льва Додина, как Лебядкина относится к Ставрогину. Или как Грекова с Софьей Егоровной - к Платонову. Все время подозрительно вглядываются: "Да ты ли это, князь? Не изменил ли высоким юношеским стремлениям?! Нет, не он! Подменили! Тот был настоящий! А потом его Запад испортил, дурные европейские влияния. Теперь он не понимает нашу русскую душу..."

Наверное, оттого, что эмоции захлестывают, не все сразу и разглядишь в спектаклях. Например, не могу не подивиться тому, что критики, бранившие "Бесов", теперь, десять лет спустя, легко и радостно приняли ту же эстетику в "Дяде Ване". И не знали, как отнестись к "Молли Суини", где художественный прием "Бесов" был доведен до блеска. Впрочем, с третьего раза уже можно понять. Или хотя бы - смириться.

"Бесы", "Чевенгур", "Молли" - прямо-таки вызывающе графичны. И кинематографичны. Это какой-то Бергман или Антониони эпохи нашей юности. Или более поздние Сокуров с Германом. Графика - это и ритмы, и четкость линий, минимализм. Полутона остаются, но случайностей в композиции мы не найдем. Однако и в ранних работах Долина тоже не было масляных красок. Там доминировала акварель. "Братья и сестры" - словно кино, снятое на пленке шосткинской кинофабрики, пленке, которая, как киношники говорят, "света не боится". Цвет здесь нежно и робко (что вполне отвечает природе русского Севера) вкрапляется в черно-белую эстетику. Как в первых советских цветных фильмах, где изображение, кажется, выцвело от времени. С цветом у нас всегда были проблемы - не по бедности воображения, а в связи с нищетой материальной. Зато по части светотени нашим мастерам равных нет. Как среди кинооператоров, так и в театре.

Это сейчас в большинстве театров стоит дорогая компьютерная техника и на афишах написано крупными буквами: "Художник по свету Глеб Фильштинский".

А когда Долин с Кочергиным делали свои первые спектакли, осветительные приборы в областных театрах - на Литейном и в Малой драме - были допотопными. Свет приходилось ставить вручную, думая о каждой лампочке. Между тем, какие картины на бедной сцене МДТ создавались! Какие портреты! Какие натюрморты! Как сияли деревянные венцы "Дома"! Как роскошно выглядели дешевые ткани! Это была настоящая светопись! Чистый Рембрандт!

Додин по сей день использует эти приемы, возникшие по бедности. В черном прямоугольнике задника вдруг распахивалась дверь. Поток света взрезал темноту. Вот вам уже и кино, и черное с белым. А позже, когда постановочная часть обзавелась (опять же под нажимом части художественной, потому что эстетические задачи потребовали) кое-какой техникой, в спектаклях возникли такие картины, как в "Бесах", с призрачной сюрреалистической лестницей, уходящей в небо...

Из тьмы на свет выходят и герои спектаклей Додина. Отделяются от черной стены, с которой сливались. Попадают в луч света вместе с вращающимся коконом-ракушкой. Выплывают из темной воды. Кидаются в воду, чтобы там станцевать невероятный любовный танец. Проваливаются в черные дыры стройбатовского нужника. И вылезают оттуда, чтобы прочесть "Быть или не быть" или спеть неаполитанскую песню. Разрушают прекрасные белые стены классического танцевально-репетиционного зала.

А финал "Пьесы без названия"? Чем не кино? Довженко и Тарковский были бы довольны таким кадром. В темной воде смутно белеет нагое тело, по воде

стучат капли дождя, танго звучит все громче... А на втором плане уже разворачивается поминальный ритуал.

Это вопрос: чему принадлежит правда материального мира спектаклей (настоящее мясо, хлеб, кусок настоящего самолета, фуршет с настоящими продуктами). Театр это или кино? Перенесение действия на пленэр, участие в спектаклях собак, кошек, козочек и птичек - это тоже попытка преодоления рамок театральности. Но не самоцель. Художественная необходимость диктует новые правила. А столкновение живых актеров с живой природой подспудно повышает градус подлинности происходящего.

Острый монтаж, наплывы, смена оптики - это тоже свойства театра Льва Долина. Как в "Братьях и сестрах", так и в "Бесах" или "Пьесе без названия" общие планы массовых сцен чередуются с планами крупными - монологами, дуэтами. Жанрово спектакли тоже строятся на контрапунктах... Стихи и проза, пьесы - все может стать "сценарной" основой для спектакля. А когда спектакль уже в целом сложен, - даже если его прогон длится не десять часов, а всего пять, - в ход идут "монтажные ножницы". Лишнее отсекается почти так же, как сделал бы это кинорежиссер на стадии монтажа.

И только такая труппа, как додинская, которая со школьной скамьи умеет самое сложное - ПОЧУВСТВОВАТЬ МЫСЛЬ, - свободно существует в дискретном, раскадрированном мире спектаклей МДТ. Они, появляясь даже на несколько минут, не забывают о целом. В эпизод они способны вместить сверхсверхзадачу.

Устойчивый тип главного героя - еще один привет от черно-белого интеллектуального кино. Что за люди, собственно, избраны Додиным в протагонисты? Ставрогин, которого мучают "девочки кровавые в глазах". Платонов, не знающий чем заполнить переполняющую душу пустоту. Пряслин так отчаянно рвется из всех сухожилий, пытаясь построить ДОМ, что ломает жизни самых близких людей... Не назовешь образцом для подражания и главных героев "Гаудеамуса" и "Клаустрофобии". А в "Братьях и сестрах" Додин и вовсе совершил невозможное (по тем временам) - сделал главным и абсолютно неположительным героем общество, колхоз, коллектив, о котором Мишка Пряслин, этим сообществом обманутый и обездоленный, сказал: "Сука народ!"

Трагическое мироощущение возникает в спектаклях Додина оттого, что о каждом из этих персонажей режиссер мог бы сказать: "Платонов это я!" И о Фрэнке из "Молли Суини", несмотря на его бесконечные чудачества и безумные увлечения, автор мог бы тоже сказать: "Фрэнк это я!" И о самой Молли, которую так бездарно пытались осчастливить... И о Эфраиме Кэбботе, библейском старце, обманувшемся в наследниках... И о героях "Чевенгура", предпринявших трагическую попытку построить город счастья. И о профессоре Серебрякове, переживающем "кризис среднего возраста". И о короле Лире, над которым сейчас театр работает...

Со счастьем отчего-то ни у кого ничего не получается. И все же с надеждой расставаться не хочется. Вот все и разбиваются в кровь, а то и насмерть, гоняясь за счастьем

Может быть, именно благодаря трагическому мироощущению Додина его искусство столь востребовано на Западе. Наш юмор, как известно, на иностранные языки не переводится, зато слезы понятны без слов.

Но не только этически притягивают публику спектакли МДТ - Театра Европы, они завораживают метафорической образностью. Строя свой черно-белый театр, Додин одновременно расширяет границы сценического искусства. Ломая стены, отделяющие театр от кино, музыки, литературы, ритуала, он вырывается на некий другой уровень, где все соединяется в новых пропорциях. И возникает гармония, которая художнику порой - замена счастья.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET