Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Елена Горфункель
(Театр. 2000. № 1. С. 67-69.)
<< к списку статей
Чевенгур

Топография коммунизма.

"Машинист" А.П. Платонов вёл паровоз к коммунизму длинной дорогой. На ней встречались уезды и полустанки, деревни и прочие населённые пункты. Там были пейзажи с восходящим и заходящим солнцем, степи, запахи, пешеходы. Л.А. Додин сразу обозначил станцию назначения - Чевенгур. Маршрут романа он заменил маршрутом театра. На месте всё уже было готово, то есть не было ни клочка природы, ни части дома. "Адово дно коммунизма" изображала сцена Малого драматического театра. Зеркало мутнело сплошной, полупрозрачной стеной. Из-за неё выглядывали, вылезали, выползали люди, похожие на земляных червей, общим числом десять человек. Они сгрудились на узкой полоске между квадратом наклонившейся стены и ямой. Недавно эта яма служила водоёмом для "Пьесы без названия". Спустя два года тут снова оказался водоём - озеро Мутево. Оркестр же, который водоёмы двух спектаклей вытеснили из ямы (впрочем, в МДТ живого оркестра и не было никогда), на этот раз принёс с собой чевенгурец. Он покрутил приёмничек, выбирая на чём остановиться - на карикатурном голосе из высших сфер или на музыке. И настроился на волну нежной и страстной "Травиаты", которая звучала весь спектакль то почти неслышно, а то заполняя собою весь тёмный зал. Люди обустроили себя.

Так начинает театральную жизнь знаменитый роман Андрея Платонова "Чевенгур" в постановке Льва Додина.

Спектакль идёт один час пятьдесят минут, и за это короткое время происходит самозарождение и самоистребление бесовщины: Она родилась на голой - не скажешь земле - на голом месте, где слабым солнцем утопии согрелись микроспоры, и пошёл в рост социальный прогресс. Едва начался разговор о спектакле, а уж сказаны не чужие для Додина слова: дом, бесы. Так назывались важнейшие его произведения: "Дом" по роману Ф.А. Абрамова и "Бесы" по роману Ф.М. Достоевского. Вода и утопленник из спектакля по Чехову тоже что-то вроде пролога к "Чевенгуру". Выходит, Додин завершает круг мысли, начатый в 70-е годы.

Народная правда, с которой начинал режиссёр и которая так согрела его публику почти четверть века назад, была иллюзией. Светлый источник под названием Пекашино был не меньшей утопией, чем коммунистический Чевенгур. Додин тогда презирал рай "Кубанских казаков", и ад послевоенной деревни представлялся ему и многим его современникам последним словом правды. Ад-то был, но правда в нём не ночевала. Теперь, в "Чевенгуре", он показал, что там было на самом деле: на квадрате коммунизма у него обитают "сплошь самодельные люди", они же наследники: Яков Титыч (Николай Лавров) - Михаила Пряслина, Копенкин (Сергей Курышев) - потомок наивного Кириллова, да заодно фанатика Нагульнова (даром, что "Поднятая целина" в МДТ не ставилась), Чепурный (Сергей Бехтерев) - и Уполномоченного, и Петеньки Верховенского, Соня (Татьяна Шестакова) - Лизаветы да Марьи Тимофеевны Лебядкиной. Бытие "самодельных" людей пришло в упадок. От теплоты их скудной жизни осталась одна выжимка коммунизма. Он сократился до мрачного, хотя и смешного временами комикса. Мизансцены спектакля и его персонажи то и дело напоминают карикатуры (например, художника А. Зудина), в которых современность фигурирует как унылый сброд и где чувство юмора всегда слегка утомлено.

Додин не берётся "осветить" все (или многие) неясные и загадочные проблемы романа Платонова. (В 1989 году "Советская Россия" издала под тем же названием половину романа, до Чевенгура там никто не дошёл, история обрывается хорошим концом НЭПа - чем не загадка?) В спектакле "освещена" (в прямом смысле тоже) только почва, дающая всходы коммунизма. Неустойчивая, кренящаяся то вверх, то вниз, засыпанная поверх искусственной глади чернозёмом, который по ней скользит и скатывается, образуя географические узоры. Землю приносят в мешках, чтобы закрыть ею убитых, которые тоже лежат в полиэтиленовых мешках. Так закладывается в Чевенгуре очередной культурный слой. Художник Алексей Порай-Кошиц будто ставит подъёмную крышку над всеми слоями, над копошащейся, разговорчивой живностью, и нутро, откуда она вывелась, оказывается пусто, голо. Это, в сущности, короб, на крышке которого расположено кладбище, и крестами здесь служат черенки лопат, которые при надобности - и сковорода, и ложка. Город коммунизма похож на "изделие". Сценография "Чевенгура" как бы иллюстрирует технический гений платоновских героев: изобретение удивительной вещи "неизвестного назначения". Только здесь назначение найдено, и вещь применена к модели чевенгурского мироздания. И в "Братьях и сестрах", и в "Бесах" главной частью декорации была подобная же динамичная плоскость - бревенчатая стена, деревянные горки, уходившие в землю. Земля тряслась и уходила из-под ног, но в "Чевенгуре" она встаёт дыбом.

Чевенгурский коммунизм рождён коллективной волей, и главный герой спектакля - хор. Собранные из романа в единый текст реплики пьесы (Лев Додин и Ольга Сенатова) образуют мелодику речи, потому-то - не коллектив, а хор. Песни хора звучат дико, напряжённо, страстно. Реплики складываются не в сюжет, а скорее в сборник сентенций, неуклюже сляпанных варварами. Атональная музыка этих вавилонских речей рассыпает свои режущие слух звуки, но не она одна господствует в эфире. Там ещё, не забудьте, "Травиата", а с нею - ещё один странный голос: Артуро Тосканини дирижирует и подпевает. И вот что поразительно: всё это вместе, тональное-атональное, объединяется в какой-то неподдельной гармонии, как будто Верди только и мечтал озвучивать коммунистический пыл. Свежие бюрократические перлы, мягко и звонко оглашаемые Чепурным, протяжное "Роза" и барабанное "Люксембург" в устах Семёна Копенкина созвучны восторгу поющего вместе с оркестром Артуро Тосканини! Его пение оказывается высочайшим уровнем душевной страды, которую переживают чевенгурцы. Сначала думаешь, что двумя музыками задуман был контраст великого и примитивного. Но суть вовсе не в кучке дураков, помешанных на "организации", не в том, чтобы ещё раз, в театре, осудить опыт насильственного счастья, не в том, чтобы развенчать идею и представить её носителей монстрами. Гибель уродов-апостолов в финале не облегчает душу, а ещё больше бередит её. Разливы "Травиаты" над опустевшим навсегда Чевенгуром вызывают слёзы. "Они ушли", как говорили сестры Прозоровы. Они были. Они плохие дети. Как все мы. Колокол звонит по тебе. Сострадание написано в конце додинского круга. Между прочим, к тем, слабые копии которых режиссёр изображал уверенно сатирически в своих прежних спектаклях.

Борис Парамонов назвал роман А. Платонова "Гностической фантазией на подкладке гомосексуальной психологии". Иногда писатель даже призывал, чтобы не пол, а мысль стала "невестой человека". Но мне кажется, что театр обходится без подкладки и избирает эпиграфом известное и потаённо бунтарское (и в этом смысле куда более глубокое, чем фантазия о развитии без размножения) изречение Платонова: "Мать спасет мир". Оно восходит, так сказать, к подкладке Достоевского и оно ближе к тому, что происходит в театральной версии "Чевенгура". Женщина, искупающая безумие вселенной; ждущая сына, которого пока нет, женщина, олицетворяющая собой осознание миром своего греха и преступности (определения Платонова) - дальняя цель спектакля. Она мимолётна в спектакле, но на двух всего лишь эпизодах с женщинами и держится трагическая логика и сюжет этого комикса-мистерии.

Первый раз это Женщина с мёртвым ребенком на руках, Богородица. Коммунизм уже заполнил Чевенгур, остаётся воскресить младенца, и когда это не удаётся, хор приходит в смятение. Все разочарованы и испуганы. Женщина (у Наташи Акимовой - экзальтированная, у Ирины Тычининой - болезненно умиротворённая) спасает их сама, рассказывая сон об ожившем сыне, так она продлевает коммунизм. Вспомним, что "Котлован", повесть о строительстве общей ямы, заканчивается смертью ребенка, рубежом, за которым не остаётся надежды.

Второй, смертельный, удар наносит чевенгурцам смерть Сони. Её явление в Чевенгур - это волнующее узнавание. Один кричит: "Настасья Филипповна!". (Это, конечно, Достоевский из Чевенгура.) Другой - "Соня!", третий шепчет - "Мама!", четвертый - "Роза!"... Хор ищет её знакомую теплоту, прижимаясь коллективным телом к женщине, и она принимает их всех, как приняла и московского чиновника Сербинова, который познал её на могиле своей матери. Сербинов стреляет в Соню. "Ранили до смерти", начинает плач Копенкин, а хор смутно подхватывает. Утратив Соню, коммунисты один за другим уходят в воду, держа в руках то ли огромные булыжники, то ли маленькие валуны. В общем, оружие пролетариата. Этот потрясающий финал сделан не по Платонову. Не классовая борьба, не вражья сила, а смерть общей матери ставит последнюю точку в эксперименте Чевенгура.

Для тех, кто целится в "мошонку Иисуса Христа", великая матерь эксперимента 1789 года - тоже родня, хотя чевенгурцы живут вне времени и истории не проходили. Христос Спаситель здесь учитель самоубийства. Рыбак, его отец (в обеих ролях Олег Дмитриев), первым бросается в воду - из онтологического любопытства. Рыба знает смерть, человек спасётся, если станет рыбой (так примерно звучит краткое стихотворение в прозе о мёртвой рыбе в круглом сосуде с водой, который в самом начале спектакля стоит на сцене). Сын рыбака уже отчасти стал существом воды, она притягивает его. Спасителя спасают чевенгурцы. Едва не утонувший Сын становится общим младенцем для коммуны. Она согревает его своим телом и лохмотьями одежды, разводит костёр вокруг походного ложа, на котором в беспамятстве забылся вынутый из озера эпилептик. Хор кормит его из ложки и чуть ли не из собственного рта, баюкает и ласкает. Вся эта неловкая мужская суета, попытки выпестовать новое дитя взамен умершего, кажутся пародией на материнство, на воскрешение, убогим спектаклем о Мессии. Актёр и сам прибавляет иронические штрихи к образу возлюбленного мученика, распятого и снятого с креста. Капризный, немощный, полубезумный Сын, он же Саша Дванов, - фигура комедийная более, чем кто-либо другой. (Библейская хмурость, присущая театру Додина вообще, в "Чевенгуре" по-особому оттенена комедией. Шутка с Чепурным, которого для пробы слегка придушили в мешке, кормление Сына яичницей с лопаты, с которой оголодавший пролетариат слизывает остатки, акт на надгробиях и свалка на Сыне, беленькая с головы до ног добрая Соня на чернозёме - всё это патетические и смешные эпизоды, одно не исключает другого.) Встреча с Соней разворачивает ход событий от чуда к катастрофе, потому что никто не останавливает Сына, и он первым после её гибели входит в тёмную воду подземного озера.

Если призрак коммунизма сделать зримым, то получится "Чевенгур".

Если историю идеи сжать до образа, то получится "Чевенгур".

t;Если искать аналогию апокалипсису, то она найдётся в "Чевенгуре".

В нём проступают, как на белом отпечатке фотобумаги, все чёрные смертные грехи: притяжение смерти, недоверие к жизни, скепсис, любовь к лживым идолам, вера в толпу; чевенгурцы жаждут откопать Розу, совокупиться с Соней, "иметь друг друга" (как выражаются они, разбившись на танцующие пары), слиться на едином ложе, осквернить свою кровь. Самый сильный аффект коммунизма - преступление, в нём хор находит высшее наслаждение. Когда убийство себе подобных совершено, наступает очищение. Или омовение. Коммунисты снимают с себя одежду и встают под водяные струи. Пауза благоговейна. Первый день коммунизма. Люди молчат, вода шумит, тень скрывает всё, кроме лиц, а лица - и тут момент замешательства - светлы. Совершенно грандиозное впечатление производит эта невинность - греха для неё не существует.

Что такое грех Маргариты Готье, обласканный культурой, грех падшей камелии с цветочными формами и сладким ароматом? По ней ли звучит реквием вердиевой "Травиаты", когда никого не осталось на подъятом к небу Чевенгуре? Нет, не по ней - по ним. Ангельские голоса ещё долго выводят божественные рулады, которые некому услышать на опустевшей земле. И старик Тосканини подвывает им в экстазе, наслаждении, осуждённом блаженным Августином.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET