Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Леонид Попов
(Культура №43 (7203) 25 ноября - 1 декабря 1999 г.)
<< к списку статей
Чевенгур

Поэма без героя.

А.Платонов. "Чевенгур". МДТ - Театр Европы. Режиссер Л.Додин

Сегодня, когда Малый драматический театр, обретя (третьим после Театра Пикколо и Театра Одеон) официальное почетное наименование Театра Европы, включен в общеевропейский контекст не менее, а может, и более, чем в петербургский или российский, стало еще очевиднее стилевое отличие его постановок от "среднероссийского" театра. И лаконизм "Вишневого сада", и долгое, романное прочтение "Пьесы без названия" - предыдущих чеховских работ Льва Додина - отличала известная холодность взгляда, непривычная для общения с этим автором "на нашей почве", но принятая на европейском пространстве. МДТ становился не только полпредом России в мире, но и полпредом мировых тенденций - для российской аудитории. Постановка "Чевенгура" в этом смысле в еще большей степени - на пограничье двух миров: емкая, двухчасовая квинтэссенция мотивов платоновского романа мало напоминает размеренный, гораздо более эмоциональный разговор "на нашем" языке. Лев Додин говорит на языке театрального эсперанто, внятном и эллину и иудею, и адекватность этого языка именно платоновской прозе придает его новой работе дополнительный смысл: "Чевенгур" ведь и поставлен о тех, кто, одержимый манией творения, бросил себя в жертву поиску нового мира.

Лаконизм "Чевенгура" МДТ - еще и от сознания итоговости, исчерпанности разговора. Андрей Платонов предстал у Додина центром философского постижения русского бытия, вокруг которого уже в свое время было сказано многое: через Достоевского и Чехова, Абрамова и Трифонова. Можно не повторяться. Центром, ибо Платонов - не как творческая личность, но как провозвестник нового человека и нового языка - оказался в центре русской истории. Революция, пережитая и высказанная им, - не социальный катаклизм, но неистребимое стремление человеческой натуры к жизнестроительству, преобразованию, богоборчеству.

Здесь, конечно, "арифметика" - более логическое доказательство, нежели боль страдания. Уже отстрадали и будут потом страдать еще. Но Платонов - не боль, а констатация. Видящий проросшего "природного" человека изнутри, он не сокрушается по его поводу.

Холодное, рассудочное, эпическое повествование - ответ режиссера самому себе. Лев Додин прошел и через искренний пафос революционной романтики - в эпизодах с Калиной Ивановичем в "Доме", а несколько лет спустя попытался повторить его в трифоновском "Старике", - но на тот момент конца 80-х появление аналогичной "музыки революции" было уже вопиющим анахронизмом. Режиссер и ужасался вместе с Достоевским революционной бесовщине - и от бесстрастных отвлеченных философских споров Верховенского и Кириллова в "Бесах" стыла кровь более, нежели от всех сотворенных злодейств Ставрогина. Оттуда - от "идеи", от "арифметики", а не от убийств и насилий, - происходит бесстрастный рассказ "Чевенгура". Обитатели платоновского пространства у Додина - не романтики и не бесы. Это механики. Они - приложение к механизму мироустройства. Это - античный Хор, и если даже их лица наделены печатью индивидуальности, все равно главное в них - то, что общее. Чевенгур - это мир, в котором идея съела все.

Поэтому пространство, представленное на сцене МДТ, конечно, не жизнеподобное, - это пространство чистой идеи, сотворенное из механического соединения живых и неживых материй (сценография Алексея Порай-Кошица). Стена из плексигласа, металлические поручни - это "цех"; земля и вода, живая рыба в аквариуме - это материальные основы. Есть в спектакле и живой огонь, и натуральные камни. Меж материей и идеологией нет противоречия: материя и есть идея, а идея материальна. Жители Чевенгура, едва сотворенные из божественной глины, не ведают различия меж основами бытия. Для них все цельно - они и мир. С тем они приходят в жизнь и уходят из нее: здесь нет трагедии. Механическое понимание природы бытия делает обитателей Чевенгура богоподобными творцами: они убеждены, что им подвластно воскрешение усопшего младенца, им неведом страх смерти (своей ли, чужой), вообще - человеческие чувства.

Смерть - всего лишь уход на дно, подобно рыбе, нет личности - нет и смерти в ее человеческом понимании. Нет личности - нет и имени: можно назвать себя "прошкой", "богом", "достоевским", "яковом титычем", "сыном рыбака" или "пиюсей" - это ничего не означающие звуки. Нет людей - нет и моральных категорий: коммунизм в Чевенгуре достигается элементарным арифметическим действием - физическим устранением всех коммунизму непричастных. Режиссеру опять же нет необходимости устраивать шоковое зрелище из подобной экзекуции: просто на сцену выносят голые тела в полиэтиленовых мешках. Их засыплют землей - и вся процедура. И та же земля скроет в финале могильные камни, оставшиеся от самих "коммунаров". Жертвоприношение рыбака, первым, в прологе, добровольно ушедшего на дно, озаряет массы: идея спасения сына рыбака (в сущности, одну деталь механизма заменила другая, и только) - светоч чевенгуровского коммунизма. Святая математическая чистота помыслов - в принципиальной непрактичности бытия: спасатели и спасенные равно уйдут на дно, обретя в небытии чувство полной слиянности с избранным путем.

Плотность произносимого платоновского текста, достигаемая уникальной актерской школой, разбавлена: режиссер явно щадит зрителей, прибавляя в повествование сюжетные ходы, не желая оставлять тягостное чувство полной мизантропии. Ведь эпическая притча Додина - не о коммунизме как об идее социального рабского равенства, она о человечестве, коему по природе присуще намерение ставить опыты на самом себе, приходя к неизбежному самоистреблению.

Что напишут на могильных камнях ушедшей под воду чевенгуровской Атлантиды? Были их помыслы чисты? Не ведали они, что творили?

Ничего на них не напишут. Эта цивилизация останется безымянной: язык ее уйдет вместе с ней, и будет некому и не о чем писать.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET