Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Лилия Шитенбург
(Смена. 1999. 15 сентября.)
<< к списку статей
Чевенгур

Город по ту сторону смерти.

ДАВНО уже привыкли к тому, что спектакль МДТ - больше, чем спектакль. От любого додинского произведения ждут если не прямого откровения, то как минимум "послания к человеку". Платоновский "Чевенгур" соответственно должен был стать для нашего зрителя тем же, чем он стал для зрителя европейского - откровением о коммунизме. Западные рецензии восторженно повествовали о чуть ли не мистериальном характере зрелища. Разумеется, мастерство Додина и его труппы позволяет обеспечить глобальными философскими идеями тех, кто в них искренне нуждается. Но при этом здесь, дома, в Петербурге, где МДТ не всегда был Театром Европы и где он вовсе не тем ценен, зрители если и ждут "послания" и "откровения", то откровения сугубо театрального. Пусть "больше, чем спектакль", но спектакль - прежде всего. "Глубина и экстракты", как говорил когда-то Мейерхольд, - глубина театральных символов, основанных на экстракте платоновского романа (двухчасовое действие эпического течения времени не предполагает), - такова изначальная задача додинского "Чевенгура".

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, сразу же, с первых минут действия, в аквариуме плавает символ. Рыба - та самая, которая "все уже знает", поскольку "рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она и немая и глядит без выражения...". Платоновская цитата отсылает к христианской символике. Тем более что спектакль этот начинает бог. Наш, местный бог, мужик, который решил питаться непосредственно почвой, по Платонову - самозванец, по Додину - а бог его знает... Тот, чьей "пищей была глина, а надеждой - мечта". Или тот, жестокий, ветхозаветный, который не только создал из этой глины людей, но и способен этих же людей и пожрать. И Пиюся (Игорь Черневич) долго, сосредоточенно пилит рыбе голову (рыбе Нового завета - Додин, как никто, чувствует эти библейские нюансы), первая кровь пролилась, вода становится красной...

"Чевенгур" стал неким промежуточным звеном от "Братьев и сестер" к "Бесам". Два знаменитых спектакля, между которыми не только не видели ничего общего, но и активно противопоставляли их друг другу, усмотрев в них смену авторских координат по отношению - не просто к театру - к человеку. Тонкая работа, проделанная над "Чевенгуром", демонстрирует с наглядностью - насколько близки к "людям из бумажки" (как называл своих "бесов" Достоевский) эти знакомые, родные люди, которые при других обстоятельствах, под другим углом зрения, конечно же, "братья". А некоторые из них - сестры. Платоновские герои вызывают у авторов спектакля одновременно нежность и отвращение, любовь-ненависть, приятие-отторжение - то есть весь набор глубинных комплексов, которые заставляет нас испытывать обыкновенно родина-мать.

Такова, товарищи, местная диалектика. Трагические заблуждения, "темное воодушевленное волнение" человеческой тоски по Абсолюту, великая революционная идея, красота которой погубила мир, все этой диалектикой определяется, как и "бесовство" в самих "братьях". (Гений Платонова не допускает, кажется, возможности думать о своих героях иначе как о родичах). Все это - внутри человека, одновременно, "нераздельно и неслиянно". Поэтому и начинается спектакль с размышлений о природе человека - жители Чевенгура (пока еще неясно, кто из них кто), они же - актеры Сергей Бехтерев, Сергей Курышев, Олег Дмитриев, Николай Лавров, Аркадий Коваль и другие, выстроившись на авансцене на фоне занимающего все пространство взгляда полупрозрачного "окна в иной мир", общаются с залом платоновскими репликами. (Додинский спектакль - не буквальная инсценировка, а пьеса, как ее определяет программка, "по мотивам Андрея Платонова", то есть по замыслу, - включающая в себя общие сюжеты и идеи платоновской прозы, но реально - основанная на второй половине романа, той, где описывается "государство Платонова", его "город Солнца", где за всех работает единственный "космический пролетарий".)

Спектакль не столько метафоричен, как это могло показаться поначалу, сколько афористичен - это касается и режиссерской манеры, и метода работы с текстом. Герои общаются, перебрасываясь теми фразами из романа, мимо которых не мог бы пройти даже невнимательный читатель. При этом отличительной чертой додинского произведения является железная логика. Додин в принципе - логик, а не лирик. И если в вопросе о творчестве того или иного писателя обычно стоит "проблематика и поэтика", то додинский "Чевенгур" ясно, четко, предельно логично повествует о проблематике Платонова, поэтику его либо игнорируя вовсе (за исключением, разумеется, возможности насладиться самыми яркими образцами уникального платоновского языка), либо - с полным, кстати, на это правом - заменяя ее своей собственной поэтикой. Другой вопрос - насколько эффективным получается результат такой замены. "Революция завоевала Чевенгурскому уезду сны и главной профессией сделала душу". Главной "профессией" своего "Чевенгура" Додин сделал абстрактную идею.

Логика спектакля достаточно проста и конструктивна. Не удовлетворенный тем, что узнал о жизни и человеке Рыбак (Олег Дмитриев), заглянув в мертвые глаза всезнающей рыбы, решил посмотреть, что есть по ту сторону бытия. (Решетка а краю сцены легко ушла вниз, открылась часть "озера Мутево", Рыбак нырнул... и больше не появлялся.) Прозрачная светящаяся стена наклонилась - и распластанные а ней герои очутились там, куда так стремился попасть Рыбак, - по ту сторону смерти. В Чевенгуре. Где вынырнет уже Сын Рыбака. В пустом пространстве, в вакууме чистой идеи, где меняется только свет, а по периметру сцены стоят лопаты-кресты. "Они напоминали живым, бредущим мимо крестов, что мертвые прожили зря и хотят воскреснуть".

У одиноких людей нет ничего, кроме друг друга, - осталось "одно обожание товарища". То есть по-чевенгурски - коммунизм. Быть может, единственное подлинное открытие, сделанное Додиным в "Чевенгуре", состоит не в "разоблачении" дьявольского коварства высокой человеческой мечты о всеобщем братстве, а в напоминании о том неистребимом, вечном источнике, из которого эта мечта и происходит, - о страхе смерти, который отступает, когда "бедствие жизни поровну и мелко разделено между обнявшимися мучениками". Поэтому так комичны и трогательны одновременно опыты "коммунистических" упражнений - когда простодушные чевенгурцы, стараясь "жить между собой без паузы", сосредоточенно учатся обниматься, приняв "стойку" пятиконечной звезды, а от могучего товарищеского поцелуя Копенкина - Курышева Чепурный - Бехтерев валится замертво.

Коммунизм - единственная идея, которую можно противопоставить идее смерти. Но построению рая на земле мешают внешние враги - следовательно, надо очистить от них пространство, устроить "буржуазии" второе пришествие. Следует сцена, в Европе признанная "страшной". Милые чевенгурские мечтатели вытаскивают на сцену пластиковые мешки с голыми живыми телами, душат их и тут же засыпают землей. В пересказе - да, жутковато. Таково "послание", то есть то, что требуется сказать. На самом деле сцена эта - абсолютно комфортна, как и все в спектакле. Одни актеры бережно носят других, аккуратно завернутых в чистые пакетики, старательно изображают неистовство и слегка присыпают своих коллег отборной чистоты землей. "Страшная" сцена - совершенно стерильна. Хотя смысл ее, разумеется, кристально ясен.

Этот эпизод, как и большинство других (включая сцену с мертвым ребенком - чудовищная несправедливость, поколебавшая на мгновение веру в чевенгурский коммунизм), говорит об общей близкой к "нулевой степени" эмоциональности спектакля - не в смысле правильного технического выражения эмоций, а искреннего переживания, которое зрителями не "считывается", но ощущается. Возможно, что это - сознательный выбор, как, несомненно, осознанно Додин назначил на роль Сына Рыбака, любимого платоновского героя Саши Дванова, Олега Дмитриева, актера с весьма определенным отрицательным обаянием. И как закономерно он завершил свой спектакль очень тихой, смиренной, почти медитативной сценой - когда все чевенгурцы, вслед за Сыном Рыбака, уходили на поиски иного мира, взяв в руки по тяжелому камню, тихо, один за другим исчезали под водой.

И тем не менее не покидало ощущение, что спектакль этот очень понравился бы приемному отцу Саши Дванова - мастеру Захару Павловичу. Он считал, что "с интересом можно говорить о сотворении мира и о незнакомых изделиях, но говорить о женщине, как и говорить о мужчинах, - непонятно и скучно". Это целиком относится к додинскому "Чевенгуру" - он также прежде всего "изделие". Великолепное, превосходное изделие сценографии Алексея Порай-Кошица, изделие режиссерского мастерства, образец высокой актерской технологии. Много это или мало? Достаточно. Во всяком случае настоящее зрительское переживание заключается в глубоком уважении к мастерам, которые точно знают, что Солнце за них работать не будет.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET