Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Д. Золотницкий
(Невское время. 1998. 21 января.)
<< к списку статей
Пьеса без названия

Пьеса без названия

По предсказанью Мейерхольда Чеховскую "Пьесу без названия" (она же "Безотцовщина", она же "Платонов") Малый драматический показал прошлым летом на фестивале в Веймаре, а осенью открыл ею сезон у себя дома.
Говорят, Лев Додин вынашивал постановочный план несколько лет.
Что ж, время потрачено не зря. Зрители ломятся на спектакль,
Стоят в проходах по четверо в ряд, и выстаивают самоотверженно:
Ведь только первая половина представления занимает добрых два часа.
Тесно… Душно… Но впечатления сильны, и глаз не отвести…

Кто-то в антракте уходил. Таких провожали сочувственной усмешкой. Кто-то из оставшихся был недоволен зрелищем. Да можно и в нашей печати наткнуться на брань бегущих впереди прогресса. Но все это в порядке вещей. Верным признаком успеха Мейерхольд считал не то, когда зрительный зал сливается в восторгах, а когда расколот на сторонников и противников увиденного. Додин, понятно, не Мейерхольд. Зато он Додин.

Но ни к чему спешить и навязывать впечатления. Каждый может получить собственные...

Занавеса нет в помине. Ряды партера под крутым уклоном сбегают с бельэтажа к песчаному пляжу на берегу озера. Под крутизной новых красных кресел можно углядеть прежний, знакомый, отлогий партер. А вот от сцены и вовсе ничего не осталось. Прямо у ног зрителей первого ряда - полоса пляжа, так что перед началом или в антракте ты, входя и уступая дорогу даме в узком проходе перед креслами, поневоле шагнешь по песку. За полосой пляжа, естественно, озеро. Оно растекается вглубь и вширь закулисья, пределов не имея. Поодаль, на сваях, поднят планшет арьерсцены: там открытая терраса генеральской усадьбы, над ней галерея, где бренчат на фортепьянах и наслаждаются под душем.

Надо сразу отметить блестящую работу соратников режиссера, в первую очередь - конструктивную сценографическую выдумку Алексея Порай-Кошица, находки художника по свету Олега Козлова и многих еще. Это благодаря их изобретательству и вкусу сказочная инженерия спектакля, переливчатые лунные блики на озерной глади и прочие чудеса оказались возможны. Но начальник штаба здесь, конечно, Додин.

Его пространственная режиссура, быстрая переброска уровней и ритмов действия близки динамике кино. Иногда это дается намеренно не всерьез. Скажем, хозяйка усадьбы, вдовушка генеральша Войницева уведомляет гостей, что скоро будут подавать на стол, - и тут же пускается вплавь по озеру распорядиться. Несколько минут - и слуги во фраках чуть ли не бегом вносят на пляж столы, сдвигают вместе, во всю длину отсутствующей рампы, накрывают их и сервируют, устанавливают стулья... А когда гости разбредутся после вполне натуральных угощений и возлияний, на тех же столах отчаянно спляшет конокрад Осип - Игорь Николаев, вышибая доски одну за другой и повергая в ужас безответных слуг.

Поступки, что называется, экстравагантны. Их окрасила улыбка режиссера. Ничего такого в пьесе, разумеется, нет.

И в других, тоже самонайденных эпизодах - обдуманная смелость, рассчитанный натиск на ошеломленный зал. Посреди озера в воде идет обжигающе прекрасная сцена любовных безрассудств Платонова и Софьи. Стремительная пластика передает разворот чувств, кружение сердец... Под конец Софья неспешно поднимается из воды на террасу - обнаженная натура, говоря языком живописцев...

В таких эпизодах играют вне текста и над текстом. Можно сказать, дыхание озера, быстрая смена игровых площадок помогают организовать неровный ход диалогов и реплик, - тут, в найденных театром условиях, они получают дополнительные мотивировки, новые оттенки интонаций.

Незавершенность ранней чеховской пьесы пришлась словно бы на руку режиссеру. Это позволило уточнить авторский текст на вполне резонных основаниях, провести демаркацию, шлифовку и монтаж так называемых явлений, отчеканить иные рельефы в профиль и в фас, выверить характеры, их отношения и проч. Но мало того.

Отбросив иные попутные ситуации пьесы и поступившись кое-какими персонажами, Лев Додин различил здесь характерные мотивы завтрашней драматургии Чехова. В сущности, на сцене развернута действенно и наглядно родословная зрелых чеховских пьес. Над этим неожиданным озером непременно должна будет пролететь чеховская чайка. Роман Треплева и Нины Заречной во многом сыгран уже здесь в свободном переложении театра. С ними - и духовная смута Астрова, Елены Андреевны, одинокой Сони. Не напрасно же фамилия Войницевых так близко перекликается с фамилией Войницкого - доброго, милого "дяди Вани". И недаром генеральскую усадьбу ждет та же грустная участь, что и вишневый сад очаровательной, беспутной Раневской…

Впрочем, "Вишневый сад" уже прожит и сыгран актерами Додина. Опыт последней пьесы Чехова позволил теперь театру лучше увидеть пьесу раннюю и незавершенную, где будущие лица и судьбы чеховской драматургии только еще намечены. От "Вишневого сада" сделан шаг к "Пьесе без названия"; обе они, так сказать, поменялись местами в творчестве Малого драматического. Но шаг тут ничуть не попятный.

Незачем длить перечень аналогий - так много их тут возникает. В одном месте Додин не без вызова "проговаривается", словно бы ненароком выводя на поверхность действия эту тему спектакля. Одна из героинь, влюбленных в прекрасного, умного, благородного Платонова, готова уже бросить чепец через мельницу... Домогаясь ответных чувств, склоняет его к бегству и твердит. не без юмора цитируя из еще не написанных "Трех сестер":
- В Москву... В Москву... В Москву...

Режиссер полушутя поясняет свой замысел - без всяких отсебятин. Вдобавок и героиню легко понять. Театр имеет замечательного исполнителя на роль Платонова. Исполняет ее Сергей Курышев, и тем, кто не слышал этого имени, не мешало бы его запомнить. Оно наверняка еще прозвучит не однажды.

Актер с редкой достоверностью играет необыкновенного человека , старающегося быть как все. Высокий, ясноокий, доверительно и открыто глядящий на собеседника, на все вокруг, он в сценах на берегу или погружаясь в озеро становится не то чтобы иконописен, а просветлен ликом - в совершенно современном смысле слова. Человек, сошедший к людям будущего... При том что грешен и безволен. Примерно так играл Иннокентий Смоктуновский в "Идиоте" у Георгия Товстоногова. Нет, сравнение не кажется натужным. От актера многого можно ждать впереди. Такие уж в этом спектакле бывают минуты...

Скромный учитель Платонов способен бы достичь в жизни и большего, но чужд суеты, избегает сторонних притязаний на его личность, вообще предпочитает быть в стороне от решительных поступков, остаться всего лишь самим собой. Он не хочет геройствовать, и зря его на это толкают. Опять в чеховские мотивы проникают совсем сегодняшние интонации. Он готов уже ответить на вполне откровенные призывы ветреной генеральши Войницевой Татьяны Шестаковой. Строже обходится Платонов с юной и диковатой Грековой - Марией Лобачевой, готовой увидеть любовное признание в акте простой вежливости.

Но все в его жизни перевернулось с появлением Софьи - Ирины Тычининой, истинной любви юных лет. Теперь вспыхнула страсть, с ней занялась драма, глубоко прожитая обоими исполнителями. А рядом с Платоновым верная жена Саша - Мария Никифорова. Она все видит, все понимает, страдает молча и про себя - но в том для Платонова новая полоса преград и искушений...

Саша, Войницева, Грекова, Софья!.. Вся четверка маленьких лебедей, хоть и не взявшихся за руки, а, напротив, самолюбивых и враждебных, врозь одолевает нашего беззащитного негероя у расстилающегося перед ним совсем не лебединого озера... Чего стоит хотя бы сцена, когда все они вчетвером стоят рядом на верхней площадке и воют в голос!.. Каждая - на свой лад и в полном самозабвении. Здесь Додин, как бы улыбнувшись про себя, а может быть, испугавшись, взмахом незримой дирижерской палочки душит эту смятенную разноголосицу.

Ряд серьезных актерских удач не исчерпан этими пятью именами. Уровень исполнительского искусства тут высокопрофессионален вообще. Редко где встретишь такую чеканную технику речи, такую пластику и уж точно нигде у нас не бывает такой музыкальности, в самом буквальном смысле слова. Актеры играют на музыкальных инструментах, кое-кто не на одном. Несколько раз, вооружась этими инструментами - скрипкой, саксофоном, аккордеоном, всякими еще струнными и духовыми, не говоря уже о пианино в сценическом поднебесье, они вдруг дают театру еще одно преображение - почти в духе Марка Шагала. На разных уровнях открытой террасы вспыхивает иллюминация. По озеру плывут светящиеся плошки. А участники действия-игры обращаются в идеально согласованный ансамбль, в совершенно оригинальную разновидность античного хора, - только не возглашают словеса, а возносят ликующие и тревожащие аккорды.

Невольно всплывает в памяти давняя, еще предреволюционная заметка Мейерхольда:
"Театром утерян хор".

У древних греков героя окружала группа хора...
Этот центр совсем исчезает у Чехова...

Не знаю, скоро ли, но будет день, когда кто-то поможет нам вернуть утрату Театра: хор снова явится на сцену" (Вс. Мейерхольд. О театре. СПб, 1913, с. 138-139).

Своим путем и на свой лад хор нежданно возвратился - в пределах именно чеховского спектакля. Поздравим Додина: как считал нужным, он исполнил давние ожидания великого реформатора сцены. Странности всегда сопутствовали новизне.

Именно так, дерзким джазово-хоровым преображением персонажей завершается первый акт спектакля. Ну а некоторые музыкальные сценки посреди действия выглядят поскромнее. Словно бы на свадьбу пригласили уездный еврейский оркестрик, хотя играют и в нем те же участники пьесы. Сольную партию скрипки задумчиво ведет один из гостей, богач Венгерович, в круглой черной ермолке на затылке; Сергей Козырев в корректных приемах дает весьма выразительный образ.

Парадоксы сценической конструкции, музыкальных наплывов и водных заплывов часто ошеломляют. Но это приятные, меткие неожиданности. Они ложатся на действие, и текст ложится на них, проветренный и промытый. Содержание спектакля оборачивается энциклопедией чеховской поэтики: чеховской сценической атмосферы, театра настроений, неосуществленных порывов. Входит сюда и чеховский юмор, даже откровенно водевильный абсурд. Не без этого ведь и оркестры, и купания, и неосторожные бултыхания в воду принарядившихся персонажей...

Пусть принято говорить о незрелости первой, пробной чеховской пьесы. Она позволила Додину и его театру прийти к настоящим открытиям, разглядеть в пьесе те чудеса обыденности, которым суждено утвердиться у Чехова-драматурга.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET