Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Елена Ямпольская
(Новые известия. 1998. 6 мая)
<< к списку статей
Пьеса без названия

Заплыв во сне и наяву.

[…] "Пьеса без названия" - истинный подарок для театроведов. По поводу одной только воды можно, простите за недорогой каламбур, лить воду на многих и многих страницах. Количество, возникающих по ходу ассоциаций неизмеримо, многочисленные смыслы накатывают волнами, обнажаются, как камни во время отлива, проскальзывают серебристыми чешуйками сквозь нитяные ячейки цепких зрительских мозгов и оседают на дно... Герои появляются из воды и в воду уходят, они бросаются в брезентовый резервуар, чтобы охладить пыл и утопить тоску, в воде соединяются (у Додина много обнаженной натуры и вполне чистых, но недвусмысленных сцен) и водой разносятся навсегда. Это первые чеховские персонажи, они вышли на свет Божий из океана небытия и стремятся назад к воде, как к привычному прибежищу. Голые люди, голая правда вечно современные первобытные нравы. Недаром бьющегося в ознобе Платонова закутывают не в плед, не в одеяло, не в плащ, - ему приносят какие-то странные непонятного предназначения шкуры... И вода, и неприкрытые тела означают слишком многое то есть ничего конкретного. Но Додин, повторюсь, так решил. И воплотил свое решение, начиная прямо с названия. С названия, которого нет.

Кроме воды в спектакле у Додина присутствуют все прочие стихии: огонь в виде многочисленных свечей и гирлянд, земля - вышеупомянутой песчаной "отмелью", воздух - додинские актеры умеют повисать на незаметных приступочках, словно паря между небом и землей, и медные трубы, которые играют всегда громко, но необязательно радостно. Однако все это, особенно, конечно, трубы - вещи на театре значительно более привычные. Сколько бы ни читал Додин прессу по поводу своих московских гастролей, он постоянно будет наталкиваться на одну и ту же песню: вода, вода, кругом вода...

- Стоило ли разводить на сцене эту самодостаточную сырость и хорошо ли, когда первый "выплыв" Войницевой - Татьяны Шестаковой публика встречает аплодисментами, словно находится в цирке - таков мой первый вопрос Льву Абрамовичу.

- Впервые композицию по "Платонову" я сочинил 25 лет назад. Примерно лет десять назад читал вариант труппе Театра Моссовета, потом набрал очередной курс, и мы с педагогами решили, что параллельно всему будем заниматься Чеховым вообще, и в частности этой пьесой, просто так, для себя, ничего никому не гарантируя. И еще несколько лет прошло, пока мы наконец созрели, чтобы делать настоящий спектакль. Он получился, разумеется, совсем не таким, каким задумывался когда-то, но вода в наших замыслах присутствовала практически с самого начала. Не оттого, что мы любим лить воду, а потому, что нам хотелось, чтобы там было как можно больше живого, неотъемлемого от человека.
На самом деле все, что естественно для человека в жизни, в театре является вызовом. И, наоборот, нормально, привычно для театра - все противоестественное для жизни. Банальные театральные условности воспринимаются легче всего, всегда найдутся их поклонники и ценители, готовые после спектакля спокойно, со знанием дела обсудить, как этот играл, как тот играл... Но стоит возникнуть живому началу на сцене, в нем всегда ощущается элемент вызова. А я убежден, что театр не может существовать вне вызова. Тогда не устанавливается действительного контакта, нет настоящего раздражителя, который заставляет переменить позицию в кресле, встрепенуться, напрячься...

- Вы уверены, что контакт налаживается, а не прерывается? По-моему, любой эпатаж только уводит мысли зрителя в сторону от действия. Скажем, такое количество "обнажёнки" в пяти метрах от публики... Мне показалось, что в зале тихонько ахали, особенно женщины, особенно не юные, шелестели, переговаривались, то есть рассматривали ваших актеров уже не как героев некой истории, а как реальных голых да еще территориально близких людей...

- […] Для нормального зрителя естественно, что актёры в этом спектакле раздеваются. Было бы странно, если бы они не раздевались, тогда вернулась бы театральная условность. И акт любви нормален, когда речь идет про любовь. […]

- Ответьте, пожалуйста, искренне, Лев Абрамович: спустя четверть века после первого увлечения, "Платонов" не кажется вам теперь пьесой слабой, наивной, полудетской?

- Не кажется и не казалась никогда. Эта пьеса была далеко не во всех собраниях сочинений, я прочитал ее достаточно поздно, уже заканчивая институт, и, прочитав, был потрясен. В то время все обсуждали "Утиную охоту", а я думал, зачем ставить Вампилова, если все это уже написано Чеховым… […]

- Но почему вы противопоставляли "Платонова" вампиловской пьесе?

- Только потому, что отстраненность во времени всегда дает в театре еще дополнительный эффект. Как бы большую универсальность идеи. Смотрите, человек одет не по-нашему и живет в других обстоятельствах, а думает, чувствует и говорит то, что и у нас наболело...

- Был еще один момент, который меня напряг...

- Я чувствую, вас многое напрягло...

- Но вы же к этому и стремились. Во всяком случае, положение в кресле я меняла часто... Момент этот связан с личностью Абрама Абрамовича Венгеровича, богатого еврея, в итоге и купившего генеральшино имение. Персонаж для более позднего Чехова абсолютно нетипичный. Я уж не говорю о том, как Сергей Козырев у вас его играет, насколько несимпатично Венгерович выглядит и неопрятно ест, но сам по себе расклад жутковатый. Еврей купил имение. Из этого имения, между прочим, потом родился вишневый сад. А сад, как известно, это вся Россия. Выходит, еврей, к тому же довольно злобный, купил Россию. Да еще на имя русского хозяина... Вас самого-то это все не напрягало?

- Надо сказать, что у Чехова "еврейский" вопрос еще обширнее, чем в нашем спектакле. В "Платонове" ведь есть еще сын Абрама Абрамовича, Венгерович-младший, которого мы изъяли просто по временным соображениям. Что касается Чехова, он и сам писал о том, что изживал свой антисемитизм, выдавливал его из себя по капле вместе с рабством... В обществе, в котором мы сейчас живем, нет государственного антисемитизма, но есть другие, частные проявления этого чувства, а раз они есть, о них бессмысленно молчать. Вообще, если кто-то захочет заболеть антисемитизмом, анти-русскостью или любым другим видом национализма, повод он всегда найдет. Люди не ангелы, они все разные. Я исходил из того, что меня в принципе трудно заподозрить в антисемитизме... Да и вообще мы слишком многого боимся, мы так часто урезаем свою свободу по тем или иным соображениям, из опасения быть непонятым или не так понятым, из страха перед кем-то, перед чем-то, перед собой... Единственное, чего мы не боимся, - это дурного вкуса. Хотя именно его и надо бояться в первую очередь.

- Невозможно закрыть "водную" тему, не поинтересовавшись, проходили ли тренировки, то бишь репетиции, в бассейне.

- Было такое действительно. Но всего несколько раз, и большой пользы это не принесло. Понимаете, там профессиональные тренеры, озабоченные прежде всего правильностью стиля. А нам было важно научиться свободно держаться на воде. Боже упаси, чтобы из зала просматривалась какая-нибудь спортивность.

- А водичка-то у вас хоть тепленькая?

- Очень. 31-32 градуса. И на сцене стараемся поддерживать высокую температуру, даже идем на легкую духоту в зале. Во МХАТе, кстати, вопрос с подогревом решается намного легче. Ведь в нашем театре, стоящем в двух шагах от Невского проспекта, горячей воды вообще нет... […]

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET