Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Анатолий Смелянский
(Московские новости. 1997. 21-28 декабря)
<< к списку статей
Пьеса без названия

Болезнь без названия.

Известно, что честолюбивый и неопытный автор попытался было предложить пьесу Ермоловой, не пристроил и спрятал ее до лучших дней. Лучшие дни наступили лишь в начале 20-х: именно тогда пьеса была извлечена из сейфа московского банка Русско-Азовского общества. В 30-е годы она вошла в основной репертуар мировых театров, а начиная с 60-х годов - в репертуар театров советских. На чеховском фестивале, который пройдет весной в Москве, ожидаются, помимо додинской, еще две версии "пьесы без названия". Такая толкотня на одном драматургическом пятачке - не только последствие обычной театральной ветрянки. Тут, кажется, что-то иное проглядывает, тут "нашего времени случай", как сказал бы другой классик. Вот почему режиссеры, как по команде, прильнули к одному источнику, к несценичной, монстрообразной пьесе, которую, по совести говоря, и прочитать-то в один присест невозможно.

Свободные в названиях, нынешние постановщики в той же степени чувствуют себя вольными и по отношению к основному тексту Чехова. Это как раз тот редкий случай, когда классика разрешено дописывать, переписывать, монтировать и кромсать. Никита Михалков вместе с Александром Адабашьяном сочинили пьесу под названием "Механическое пианино" (не считал, но верю тем, кто считал: в фильме половина диалогов сделаны "под Чехова"). Это никого не покоробило: пьесу, слава Богу, в школе не изучали и даже не очень понимали, с какого конца к ней подходить. Пьеса оказалась не только без названия, но и без авторитетной сценической трактовки, которая довлеет над любым иным законно классическим текстом. Извлеченная из сейфа рукопись предлагала потомкам не столько пьесу, сколько спектр вариантов и возможностей, которые потом станут "Чеховым". Хорошо зная "всего Чехова", Л. Додин распорядился с пьесой с той властностью, с какой он привык распоряжаться прозой. В течение нескольких лет, как и бывает в этом театре, он сочинял свою историю, свой режиссерский текст, который представляет собой завершенную и очень внятную музыкально-пространственную композицию. Он сократил героев, убрал мелодраматические, на грани пародии, повороты, перемонтировал реплики, то есть произвел ту пластическую операцию, в которой ему нет равных. Он смикшировал то, что теперь именуют "субкультурой русского антисемитизма" (в первой чеховской драме этот родной звук отчетлив: достаточно сказать, что вместо будущего Лопахина дом генеральши прибирает к рукам кабатчик Абрам Абрамович, который к тому же "заказывает" учителя Платонова наемному киллеру). Режиссер отказался от барского дома и сада, красивых террас, кипящих самоваров и атмосферной звукописи. Тут нет ни брачного крика марала, ни обличительных монологов еврея-студента (прямого предшественника доктора Львова). Исчезли яркие общественные тирады самого Платонова, а с ними вместе и мотивировки его нравственного "отказа". Ничего не дописав, Додин решительно перестроил пьесу в нужном ему направлении.

...Провинциальная южнорусская, таганрогская история озвучена джазом. В пьесе звучат труба, саксофон, фортепьяно, ударные инструменты; актеры, как заправские музыканты, импровизируют джазовые мелодии, которые каким-то своим путем создают то, что в старом театре называли тоном. Последний поддерживается также сквозными, излюбленными ритуальными мотивами, организующими любой додинский театральный текст. В спектакле правит стихия воды, земли (песка) и огня: барский дом поставлен художником А. Порай-Кошицем на высокие сваи, под которыми большой бассейн с темно-зеленой мутной водой. Из этих вод все исходит, и сюда же все в конце концов возвращается. Вода блестит, слепит и мерцает под театральными юпитерами, свечки плывут, как маленькие кораблики, создавая причудливый узор. На песчаной кромке воды играют в шахматы, в решительные минуты оголяются, таинственно сходятся, а потом совершают омовение. Спектакль строят оппозиции воды и песка, чистого и грязного, оголенного и закрытого тела. Гармония и хаос, порядок и разруха движут зрительный образ спектакля, отвечающий образу сюжетному. Женатые, вдовые, замужние и одинокие люди пытаются пробиться друг к другу. Мужчины и женщины находятся в ситуации вязкой, бесконечной, неразрешимой выясняловки, которую Додин истолковал довольно неожиданно. История о том, как несколько чувствительных женщин борются за бренное тело н душу местного учителя Миши Платонова, преобразована в пародийную мистерию, или, если хотите, в мистическую пародию. Вдовствующая генеральша Войницева (Татьяна Шестакова) полна к герою огромной бабьей нерастраченной нежности. Той же нежностью полны к нему Софья (Ирина Тычинина) и его собственная толстушка-жена (Мария Никифорова). Но дело-то в том, что сам Мишель Платонов ощущает себя абсолютно пустым. Утрата вкуса к жизни, собачья старость, настигшая ни с того ни с сего молодого человека, - чеховский сценический синдром, который разгадываем целый век. Загадка не в самой духовной пустоте, а в том, что в пустоте этой обитает искра Божья. Вот почему Миша Платонов мучается. Три часа Сергей Курышев играет эту мучающуюся пустоту. Он пытается заполнить ее при помощи женщин, но каждый раз после грехопадения замыкается в еще более тоскливое одиночество. То ленивый самец, упрятанный в белый летний костюм, то голый человек на голой земле, укрытый шкурою, Платонов выпадает из всех привычных определений. Его тоска не мотивирована никакими прямыми социальными причинами, не оправдана никакой физиологией, но эта тоска сосет его мозг, подтачивает силы и в конце концов завершается насильственной смертью, которую он принимает как милость Божью. Эмансипированная, роскошная и стервозно-восторженная дура, с которой он ритуально сходился в воде и которой обещал новую жизнь (и она ему, конечно, обещала), эта самая Софья Егоровна убивает Платонова. Детский драматургический ход, который зрелый Чехов себе бы не позволил. Но Додин снимает эту неумелость чисто режиссерским текстом, завершающим спектакль: бездыханный герой оказывается в пространстве бассейна, в той сетке, которой обычно покрывают воду, предостерегая ее от возможной грязи с воздуха. Голый человек лежит в этой сети, как большая красивая рыба, звучит джазовая мелодия, и разражается, благословенный дождь. Не вода земли, но живая небесная вода, которой Платонову не дано было испить.

В спектакле Додина не пять, а двадцать пять пудов любви, но, странное дело, в нем нет эротики. Вернее, эротика тут вполне декоративна. Видимо, в Петербурге помнили предостережение Чехова, сделанное по сходному случаю (речь шла о пьесе "Иванов"): не давать бабам заволакивать собою центр тяжести, сидящий вне их. Режиссер и его замечательный артист любовную историю, конечно, плетут, но не в ней обретают искомый "центр тяжести". Они пытаются понять истоки платоновской болезни, названия которой будущий доктор Чехов еще не знал, но признаки которой описал с патологоанатомической точностью. Через много лет после "Платонова" в письме к Суворину он обозначит эту болезнь более или менее внятно: у классиков, мол, каждая строчка пропитана сознанием цели, смысла, а у нас в душе хоть шаром покати, и эта болезнь безверия, отсутствия цели хуже сифилиса и полового истощения.

Вокруг этой "болезни без названия" Додин и его актеры сочиняют свою версию современного Чехова. То, что Миша Платонов - учитель, замечательно обостряет ситуацию. Неверующий - учит. Обличая зло, сам его творит. Творит без всякой личной выгоды и необходимости, а просто от безволия, от короткого и вялого возбуждения, не приносящего радости. "Смешной негодяй", как он сам себя аттестует, причиняет страдания женщинам, а они, безумные, хором вопят по нему в финале, воют по-бабьи, оплакивая своего мучителя. Все эти "цветы зла" нашей сценой не осваивались. В эту сторону старались даже не смотреть. Додин решился. Он увидел своего героя вне привычных утешительных конструкций. Искра Божья мечется в пустоте, не имеющей никакой наперед заданной нравственной формы. Протопьеса Чехова возведена к протопьесе жизни. И в этой таинственной протопьесе человек оказывается лишь набором возможностей, которые реализует случай. Это медленно проступающее открытие образует смысл огромного и порой душу изматывающего петербургского спектакля.

Сочинил все это, а потом прочитал у одного уважаемого мной критика: водоем-то этот Додин выписал из-за границы и соорудил, вероятно, тоже для заграницы. Следом встает подозрение более серьезное: а не видит ли режиссер всю нашу нескладную российскую жизнь глазами чужеземцев? Немцы действительно помогли, и потому премьеру играли в Веймаре. Но всё же болезнь, открытая Чеховым, при всём её общечеловеческом значении не германского происхождения. Про неё мир впервые узнал из России, от Чехова. Это факт, с которым приходится считаться, и Л.Додин с ним считается. "Болезнь без названия" нельзя подтвердить или опровергнуть даже рентгеновским снимком. Как нельзя опровергнуть уверждение Чехова, что в Европе люди стреляются от тесноты, а у нас - от необъятного пространства. Может это и не так, и даже наверняка не так, но я почему-то верю.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET