Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Нинель Исмаилова
(Известия. 28 декабря 1994 года)
<< к списку статей
Клаустрофобия

Падение в свободу в Питере и триумф в Милане.

В Милане завершился 3-й фестиваль европейских театров. Джорджо Стрелер принимали артистов тринадцати ведущих стран Европы.

Союз европейских театров основан в 1990 году, среди основателей Джорджо Стрелер, Ингмар Бергман, Тамас Ашер, Хайнер Мюплер... Россию представляет театр Додина.

Ежегодный кочующий фестиваль, который длится месяц, дает возможность зрителям разных стран увидеть лучшее, что есть в европейском доме. На первом фестивале, в 1992 году, русские артисты играли "Братья и сестры", на втором, в 1993 году, - "Гаудеамус"; в этом году из Санкт-Петербурга в Милан прибыли два спектакля - знаменитые "Братья и сестры" и "Клаустрофобия".

В течение месяца на нескольких сценах - "Пикколо театра", "Театра-Студии" и "Театра Лирико" - шли спектакли театров из Великобритании, Франции, Швеции, Польши, Германии, Венгрии... при полных залах. Додину был предоставлен самый большой зал "Театр Лирико" - 1700 мест. Но и этого оказалось недостаточно. Второй показ "Клаустрофобии" был задержан, так как зрители первого представления, в основном университетская молодежь, снова явились в театр. Билетов, конечно, не было, и они прорывались знакомыми нам, но слишком непривычными для Италии способами.

"Братья и сестры" шли два дня, с 4 до 11 часов и завершали фестиваль. Это был подлинный триумф. Триумф Додина, триумф русского искусства, триумф Союза европейских театров.

Премьера "Клаустрофобии" состоялась в Париже, затем спектакль играли на родной сцене Малого драматического театра в Санкт-Петербурге, а в конце декабря - в Милане на фестивале.

Это можно назвать эпосом катастрофы. В спектакле, зараженном сарказмом Венедикта Ерофеева, трагический пафос и комическая стихия растут из одного корня. Вы, конечно, уверены, что клаустрофобия- наше прошлое: мы жили в закрытом мире, за железным занавесом, мы жили в страхе. И эта боязнь замкнутого пространства - клаустрофобия - страх перед границами, решетками укрощали талант и волю человека. Нам казалось: стоит только вырваться - и все! Но страх остается в людях даже после объявления свободы по всем каналам телевидения. Вот почему театр выводит на сцену варваров нового типа. Убедитесь: человеку в себе тесно и страшно.

Путь к зрителю этого театрального сочинения, которое не с чем сравнить, был долгим. Все началось с учебного задания по актерскому мастерству студентам третьего курса Санкт-Петербургской академии театрального искусства. Лев Додин предложил своим ученикам самостоятельно исследовать жизнь, сегодняшнюю, собственную жизнь - надо проанализировать свое мировосприятие и найти ему сценическое воплощение.

Год ребята сочиняли этюды, сценки, в которых исповедь перемежалась с попыткой обобщения. Это был уже не исполнительский класс, но школа авторства. Мастер смотрел и не торопился отбирать. Он предложил студентам обратиться к современной прозе и "взять" ее как часть жизни. Так возникли фантазии на темы Владимира Сорокина, Сергея Довлатова, Венедикта Ерофеева, Людмилы Улицкой, Марка Харитонова, зазвучали их слова, определились мотивы, все стало трагичнее и объемнее. Экзамен по мастерству длился два дня по 12 часов. После экзамена работа продолжилась.

Спектакль, который сделал Додин, назвав его "Клаустрофобия", идет два часа без перерыва. Театральная программка гласит: под руководством Льва Додина в декорациях Алексея Порай-Кошица сочиняли и играют студенты и молодые артисты.

Когда они только появляются на выбеленной сцене (полы белые, стены белые, двери белые, окна затянуты белыми французскими шторами) и ступают неслышно босыми ногами в этой белой коробке, вы сразу понимаете, что вас вовлекают в реальность иного толка.

Нечто сатанинское витает над сценой. Вырванное из жизни мгновение, переживание, упавшее на дно памяти и затем извлеченное оттуда логикой исследования, создает подобие сновидческой реальности. Видимый мир и подсознание - в эстетическом единстве театрального представления. Отсюда и сложность и странность образов, сотканных из пантомимы и реплик, танца и стонов, драматических сцен и цирковых трюков.

Что будет с молодыми людьми, духовное формирование которых проходит в атмосфере разочарования (вплоть до разочарования сына в отце), социальной нестабильности и националистической агрессии со всех сторон? Что будет с нами со всеми в перекрёстных потоках жестокости и отчаяния?

Театр обнаруживает цветы зла вокруг нас и в нас самих. Не впервые искусство предпринимает попытку претворить "грязь" в "золото". Даже издержки современного уличного просторечия с его грубостью, отстраненные манерой актерского исполнения, становятся элементами театрального гротеска, как и танец смерти. Да разве мы не ходим сегодня по своей земле "среди свиста и брани"?!

Все, что мы видим на сцене - школьный урок или очередь, наводит на мысль о сумасшедшем доме, в котором были заперты нормальные, здоровые люди, когда их психика деформировалась к условиям сумасшедшего дома, их выпустили. Для чего?Чтобы они поняли, что с ними произошло?

"Мы убиквисты. Мы существа, которые приспосабливаются к жизни в любых условиях", - говорит один из персонажей. Убиквисты не претендуют более на звание человека. А всякое сходство между героями спектакля и живыми людьми, как писал Сергей Довлатов, предваряя свою "Зону", конечно же, является злонамеренным.

На сцене толпа одиноких, брошенных, не способных к душевному взаимодействию людей, - индивидуализированная театральная массовка солистов. Внешний мир лишен конкретности, но эмоции, слова и поступки обладают огромной чувственностью.

Результат театрального исследования показал, что в человеке нет больше единства духовной и физической природы. Сознание как бы отделилось от телесной оболочки и материализовалось в новых выбеленных фигурах. Но человек, в котором умер бог, страшен и представляет опасность для других, для общества. В сцене "Пельмени" - и комическое заострение в подходе к реальным фактам, и гиперболизация как естественная работа подсознания; вместе же это выплескивается театральным гротеском, становится почти цирковым аттракционом.

Клаустрофобия - суть нашего жизненного крушения, крушения человечности, крушения правил, устоев, нравственности.

Кажется, не было никакой связи в том, что происходило, и вдруг видишь, как весь этот хаос, сумятица мыслей, переживаний и наблюдений собирается в единый театральный текст... Это режиссура! Все выстраивается в сюжет жесткой и ясной мысли, которая выводит импровизации, наблюдения и ощущения на уровень мышления, философского вывода.

Мне бы не хотелось употреблять здесь слово эксперимент, столь уместное, когда встречаешься с чем-то совершенно новым, неожиданным, как этот спектакль. Но это не эксперимент, это в чистом виде достижения театрального метода Додина.

Так, импровизационно, этюдами работали "Братья и сестры", так играли все спектакли по литературным произведениям без инсценировок традиционного толка, так в свободном полете фантазии рождался "Гаудеамус" по "Стройбату" Каледина, - и теперь лишь следующий шаг: сугубо театральным методом предпринято исследование жизни, без литературной заданности объёмов, и к тому же в театральное это сочинительство вовлечена большая группа молодых артистов. Метод открыт для изучения, освоения и, Бог даст, для применения.

Молодые артисты работают так хорошо, самозабвенно - они красивые, пластичные, музыкальны, умны и темпераментны, что невозможно выбрать, назвать не всех, а их двадцать семь! Тем, кто увидит спектакль, запомнятся их имена. Я же хочу, адресуя свой восторг всем, назвать все же Олега Дмитриева, который так виртуозно, с такой неподражаемой грацией вводит зрителя в спектакль, доносит сложнейший (не дающийся титрам) монолог - "Шмары", что даже люди, не знающие языка, улавливают его многослойный смысл. Вслушайтесь. Это убиквисты вам говорят: "Отрину вас. Отождествлю с бедою".

Горькую правду открывает этот уникальный спектакль: порабощенный дух не способен к переменам.

"Мы пережили "падение в свободу", - говорит Лев Додин, - это, с одной стороны, резче и страшнее высветило весь ужас несвободы, которая была, а с другой стороны - открыло трагические коллизии, которые несет сама свобода".

"Клаустрофобию" называли в Европе траурной мессой обществу. Есть основания. Финальная мистерия "Падеж" - явление новой "силы порядка", тоталитаризма, которому не нужен фиговый листок, -сделана с такой беспощадностью к палачам и жертвам, что невольно думаешь: если сжигая человека, люди греют руки над костром, то это конец. Конец всему, гибель цивилизации, гибель мира. Но что ж сказать сегодня тем, кому снова хочется, чтобы "солнце появлялось из-за бараков, как надзиратель". Неужели нам ничего не осталось, как только самим проложить себе дорогу от пережитой трагедии к следующей?

Человек изуродован, повержен, но искусство не признает бессилия человека. Артисты играют, артисты сочиняют для нас сцены ужаса не для того, чтобы нас пугать, но чтобы предупредить, предостеречь, разбудить нас всех.

Траурная месса? Пессимизм? На это Лев Додин ответил так: "Мы исследуем свою собственную жизнь, и мы не можем не испытывать отчаяния. Но наше отчаяние и есть, может быть, единственная наша надежда. Потому что до тех пор, пока мы чувствуем трагичность происходящего, пока способны отчаиваться, мы еще люди".

Добавлю и свое ощущение: правда горька и жестока, но и бесстрашие художника чего-то стоит. Энергия самого театрального действия и азарт молодых исполнителей никак не согласуются со скептическим взглядом. Все страшно, но отчего-то не безнадежно. В самом деле, если компании из семидесяти человек хватает сил на почве страшной действительности творить театр вопреки всему этому ужасу, значит, есть творческие силы, значит, независимый дух России сохраняется, и это дарит веру в человека.

…Артисты Малого драматического театра улетали на Родину, но трудно даже представить, сколько еще русского искусства было в Милане в оставшиеся дни этого года: в "Ла Скала" дирижер Риккардо Мути исполнял "Ивана Грозного" Прокофьева с русскими солистами, и по случаю этого концерта театр "Ла Скала" (!) организовал показ фильма Эйзенштейна "Иван Грозный"; в этом прославленном театре идет возобновленный балет Нуриева "Щелкунчик", и Чайковский звучит в исполнении миланского оркестра бесподобно; большой интерес миланцев вызвала выставка Марка Шагала, подготовленная совместно с Третьяковской галереей; а на сцене "Театра Лирико" уже в день отъезда Санкт-Петербургского театра звучала музыка Шуберта, Моцарта, Стравинского, Свиридова и Хачатуряна в исполнении Всемирного юношеского оркестра под управлением русского дирижера Леонида Николаева.

Все это бегло, мимолетно сообщаю, чтобы еще раз засвидетельствовать, в какой мере Россия интегрирована в Европу в самой важной сфере цивилизации - в культуре. У политиков наших иногда плохо получается, а вот у художников из России - замечательно!

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET