Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Михаэль Хандлзальц
Жургал «Галерея», Израиль, Тель-Авив, 8 июня 2010 г.
<< к списку статей
Гастроли

Жизнь и судьба. Другое Восприятие.

В рецензии на спектакль «Жизнь и судьба» Малого Драматического Театра из Санкт-Петербурга, гастролирующего сейчас в Израиле (последняя возможность увидеть – сегодня вечером), я назвал его «другим театром». Я не имел в виду то значение, которое имеет это прилагательное в названии самого важного театрального фестиваля в Израиле, «Фестиваль другого театра в Акко». Намерением основателей фестиваля (и давайте отвлечемся от того, что было на протяжении 30-ти лет его существования) было поощрить творчество, отличное по своему мышлению и стилю от того, что было создано в театральной повседневности. Спектакль Малого Драматического Театра на самом деле отличается от того, что ставится на центральных театральных сценах Израиля, но не потому, что он следует другому пути. Он возвращает нас к первородному смыслу театрального искусства, согласно которому именно спектакль и то, что происходит в нем, первостепенны, тогда как все прочие соображения – реклама, обертка, обслуживание зрителей– вторичны.  

Возьмем, например, аспект времени: львиная доля израильских спектаклей длятся от 70 до 90 минут, без антракта. Проистекает ли это из опасения, что зритель, ушедший на антракт, может не вернуться? Или же от того, что все это передвижные спектакли и их постановщикам и исполнителям важно, чтобы спектакль закончися побыстрее и можно было собираться и возвращаться домой? Только театр «Гэшэр» из России осмеливался, и то только в первые дни своего существования в Израиле, ставить спектакли, продолжающиеся три часа и более. 

Спектакль «Жизнь и судьба» продолжается около  3х с половиной часов, включая антракт. Обязательно ли это? Можно ли было сократить? Этого вопроса не возникает у зрителя во время спектакля. Рассказывают, что кинорежиссер, который делал фильм для голливудского продюссера Сэмюэля Голдвина, спросил его: «Какой продолжительности снимать фильм?» А Голдвин ответил вопросом (ну конечно, он же тоже был еврей): «А какой продолжительности получится хороший фильм?» 

Но дело не только в длительности спектакля. Дело и в отношении ко времени в спектакле в целом. Это испытал тот, кто смотрел спектакль «Дядя Ваня», который Малый Драматический Театр привозил на Израильский Фестиваль несколько лет назад. Когда в зале еще горел свет, на сцену вышли артисты и начали спокойно, без всякой спешки, расставлять мебель на сцене. Постепенно публика заметила, что на сцене что-то происходит. Без всякого сигнала (угасание освещения зала, открытие занавеса) публика начала дышать в унисон с происходящим на сцене. И только тогда, когда все словно перешли на другой уровень времени и восприятия, начался спектакль. 

Письмо  матери 

На этот раз театр путем инсценировки и постановки Льва Додина (одного из наиболее увлекательных сегодня в мире постановщиков) рассматривает произведение, к которому у нас, как евреев и израильтян, должен быть большой интерес. Это знаковое произведение Василия Гроссмана, русско-еврейского писателя, который пережил Вторую мировую войну фронтовым корреспондентом на русском фронте. Роман Гроссмана рассказывает о семье еврейского ученого в 1942-1943 гг., в период между вторжением нацистов в Советский Союз и началом русского наступления. 

Гроссман, который хорошо знал, что судьба евреев и людей других национальностей под властью нацистов и коммунистов была ужасна, завершил роман в 1961 году, но не дожил до того, чтобы увидеть его изданным при жизни. Гроссман, правда, обращался к Хрущову с просьбой об «амнистии» запрещенному роману, но услышал от идеолога партии Михаила Суслова, что даже через 250 лет никто не разрешит напечатать это произведение в Советском Союзе: оно просто рассказывает правду, а Советский Союз – слишком важная идея, чтобы сопоставлять ее с правдой. 

Спектакль Додина начинается с пустой сцены. На сцене расставлены покрытые газетами предметы мебели. Между двумя комодами, тем, что справа, и тем, что слева, натянута волейбольная сетка. Постепенно на сцену выходят артисты и начинают неторопливо играть в волейбол. После того, как мяч переходит от одной стороны к другой, его ловит стоящая в глубине сцены женщина невысокого роста. Она медленно приближается к переднему краю сцены, передает его одному из других игроков и начинает говорить мягким голосом. 

Текст – а это спектакль, который  не опасается длинного текста и не торопится его сократить – это письмо матери героя. Она пишет ему из гетто, с известием, что это ее последнее письмо сыну. Она знает, что после того, как она закончит его и отправит, в надежде, что оно все-таки дойдет до адресата, ее заберут  в лагерь смерти, и там она умрет. Она вспоминает их жизнь, прощается, пытается сказать все, что не успела. Фрагменты ее письма, о которым мы знаем, что оно не дойдет до ее сына, по меньшей мере, до ее смерти, составляют рамку первого и второго акта, а также начинают и завершают весь спектакль. Тем самым все происходящее имеет правильный контекст. 

На сцене  семья Штурм возвращается в свою квартиру в Москве, которую они  оставили после вторжения немцев. Они снимают газеты, покрывающие  мебель. Один из актеров срывает большую газету, и бумага внезапно превращается в букет, который он подает одной из актрис. Этот эпизод не имеет большого значения по сюжету в целом, но представляет собой прелестный театральный отрывок. 

В начале спектакля Штурм не может преуспеть в своей научной работе – он физик-ядерщик – только из-за того, что он еврей. Это, возможно, не так страшно по сравнению с тем, что его мать скоро умрет в нацистском лагере смерти из-за того, что она еврейка. Но итоге получается что семья академика Штурм должна спорить в Советской России с водителем, который помогает им перенести багаж и произносит антисемитские фразы, но после того, как они кормят его и дают ему еду ипитье на дорогу, водитель сообщает им, что они «хорошие евреи». 

Между эпизодами жизни семьи Виктора Штурма и его жены (ее сын от первого брака, Толя, погиб на фронте, и его фотография, прикрепленная к двери шкафа, присоединяется к другим фотографиям «тех, которые были») мы наблюдаем парады, происходящие за волейбольной сеткой, которая превращается с помощью воображения в проволочный забор. И все парады выглядят одинаково: и парад солдат красной армии, и узники советского трудового лагеря, и узники нацистского концентрационного лагеря. Разве что одежда меняется, но походка и окрики офицеров выглядят и звучат абсолютно одинаково. 

Мы сопровождаем Виктора в редкие моменты счастья близости с женой. Видим его невестку – ее возлюбленный находится на фронте и должен принять решение, когда отправлять танки в бой против немцев. Как тонка грань между ролью изменника-вредителя советского режима и ролью его героя. 

Когда гаснет свет 

Все события  сопровождаются музыкой, которая также  играет важную роль: так, например, группа поет «Интернационал узников ГУЛАГа», а ближе к концу на сцену  восходит ряд узников концентрационного лагеря в полосатых робах. Они держат в руках духовые инструменты и играют «Мою серенаду» Шуберта. На переднем плане сцены Виктор Штурм как раз в это время принимает телефонный звонок от Сталина, желающего ему успехов в работе. И тут же оказывается, что за эту похвалу придется дорого заплатить - опытные аппаратчики вынуждают Штрума подписать письмо, клеймящее его коллег за сопротивление режиму. 

Узники  оркестра опускают инструменты. По приказам, пролаяным на немецком языке, они обнажаются. Воображение уже «слышит» стрекот расстрельной машины. Но не у Додина: свет гаснет, они берут музыкальные инструменты и исчезают со сцены, на которой остаются груды сброшенной одежды. 

И мать героя, Татьяна Шестакова, завершает жизненный путь спектакля словами расставания с сыном и со своей семьей, пусть их судьба будет тем, что будет. А зритель пробуждается и возвращается к повседневной жизни после того, как жил в царстве воображения, в ином временном измерении, и снова осознал, что еще существует театр, относящийся к себе и к своей публике с уважением и серьезностью. Театр, который не уступает, не ищет компромиссов, не продает и не пытается понравиться, но делает то, что считает правильным. Есть театр, смотреть спектакли которого значит чувствовать, что тебе оказали честь. Да, еще есть такие. Еще можно шепотом передавать им привет.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET