Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Леонардо Филасета
<< к списку статей
О театре

ДОДИН И НЕСЧАСТНАЯ ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА, ВСЕГДА ИДУЩЕГО ВПЕРЕД. ВПЕЧАТЛЕНИЯ ОТ ПОСТАНОВКИ ДОДИНЫМ ПЬЕС ЧЕХОВА И ГРОССМАНА.

На фестивале Пикколо в Милане, посвященного международным режиссерам,  в октябре этого года были приглашены те режиссеры из Санкт-Петербурга, которые смогли поставить самые интересные спектакли. На общем фоне выделились по своей большой выразительности и эмоциональному наполнению, мощности проникновения и духовного подъема зрителей, драмы, поставленные Львом Додиным. На сегодняшний день этот режиссер считается настоящим мастером, которому подвластно показать на сцене весь духовный мир русского человека, передать всю глубину чеховских пьес. Додин из поколения, рожденного в 1944 году, посвятил большую часть своей жизни Чехову, который стал для Додина как Вергилий для Данте: маэстро- учитель  и духовный наставник. Достаточно сказать, что произведение " Три сестры " Додин  досканально изучает и предлагает его более двадцати лет в мучительном возрождении, дающем ростки нового. Таким мы увидели эту пьесу в  последней постановке этого режиссера. Взволновали зрителя также другие две драмы (уже увиденные в предшествующей постановке): " Жизнь и судьба " Гроссмана и " Дядя Ваня " Чехова.

Родившийся в Сибири, Додин  - ученик ученика Станиславского -основателя революционного исполнения на сцене как отождествления, инкарнации персонажа. Стиль космически удаленный от Нашего: актер десятилетиями изучает русскую историю до такой степени, чтобы на себе, на собственном лице отразить пафос человека, словно прибитого гвоздями к своему происхождению на протяжении всех поколений, к ужасному горю от рождения (человек, изображение которого мы признаем, амальгамированное замешанное не только на жестоком варварстве, но также на высочайших жертвах и героических добродетелях, показано в каждом спектакле. Достаточно напомнить " Сестры и братья ". Результаты неустанного стремления к изучению и пониманию на лицо: актеры наделяются эмблематическими русскими характерами, замешанными на боли и маленьких радостях в отношениях между поколениями, становятся проводниками  высоких жизненных ценностей гуманизма . Как шаман гипнотизирует своих учеников ( как добрый настоящий сибиряк!), последние, толкаемые волной, прыгают и ныряют в вечного человека, забывая о себе, почти бестелесные словно духи  во времени и в пространстве. Смелый взгляд, уходящий за горизонт принадлежит Ольге в "Трех сестрах". А  нежный мечтательный взгляд у хрупкой матери из пьесы"Жизнь и судьба". Прошлое и будущее, вплоть до апокалипсиса. Героини страдают от горя и напряжения. Они взволнованы, в кульминации, кажется, они смогут достигнуть невозможного.Соня ведет себя героически  в финале спектакля" Дядя Ваня ", когда все уходят а она остается с дядей. Соня смело кричит ему: " Мы сможем сделать это, работая в усадьбе. Там наша судьба! " Итальянский историк С.Д Амико пишет следующее: " Чехов показывает жизнь  на сцене не через линейную интригу …, а через тысячи форм серого и усталого разговора людей и женщин, каждый во власти собственных мучений. Герои не столько беседуют между собой, сколько повторяют слова каждого, произносят монологи, в которых собственная навязчивая идея, собственное желание более или менее тщеславное, собственная тоска и собственное поражение, представляется героями неодназначно... словно мир испорченных созданий". Драматургическая революция перекрещивающихся ситуаций напоминает психологический роман. В самом начале непонятная ситуация, имела бы разъясняющую интерпретацию по Станиславскому (в свою очередь, революционеру, как было уже сказано) . На сегодняшний день Додин продвигает эту идею вперед,  расширяет и опрокидывает натурализм Чехова с вневременным видением :от вечного путника, что говорит с небом, переходит к поистине космическому видению.Сегодня  среди всех великих мастеров, что имеют за плечами трагический двадцатый век, которые с нас как бы снимают кости и подталкивают нас к пониманию вечности, выделяется режиссер -философ предшествующих веков. Таковым является режиссер Додин, родившийся неслучайно на границе двух самобытных  культур, в точке пересечения Востока и Запада, где чувствуется этот новый ветер. Взгляд Додина становится мировым взглядом (для нас итальянцев издалека может  напомнить строки Леопардо: " Луна, что ты, луна, делаешь в небе? "),. Мы совершаем первые шаги к пониманию Толстого, Чехова и многих других писателей и поэтов, трагически погибших в сталинскую эпоху, до Гроссмана (от которого из "Жизни и судьбы" Додин извлек видения Гомера и бурю Данте, задевая наше сердце и разум) . Взгляд, проецируемый далеко - далеко, внутрь человека необходим для лечения человеческой души: по отношению к нам, в совершенстве по отношению ко всему человечеству .Стиль признания и вопрошания (все персонажи доверяют друг другу и признаются, сжимая сердце) нам предложен в качестве терапевтического обогащающего театра . Обратите внимание на ведущих диалог. Герои никогда не осуждают, но они выслушивают каждого. Человек, который делится переживаниями,  получает свои слова как бумеранг. Герой слушает, размышляет. Так полюбивщийся нам Додин откровенно показывает нам картину мира с долгими паузами, отмечая  хрупкость величия человека и сущность бытия, с каким-то отдалением, с  печалью. Со  страстью  также ощущается молчание  как жалкие отклики востока. Восточный человек  словно отправлен в космос. Он находится на внеземной станции, где сфокусирован медленный путь такого маленького человека. Наказания, вопросы, высказанные просьбы заразны. Они вовлекают нас, вынуждают задать такие же вопросы, открыть двери в комнаты подведения итогов, где каждый может лечить себя сам. Взгляд всепонимающий, полифонический. И благодаря новому стилю постановки на сцене возвышаются огромные нависшие, символические  предметы, такие как двери и окна, в которых часто изолированы  персонажи "Трех сестер". Волейбольной сеткой отделены два мира заключенных и свободных в гротескной игре людей, которых всегда слегка касается, затрагивает смерть как в"Жизни и судьбе". На сцене построена дача с низким потолком  темная и душная, на которой живут герои, так нуждающиеся в свободе из "Дяди Вани". Там торжественный показ трех стогов сена на успокаивающей земле пастбищ поэтично навевает подлинный неогуманистический дух . Додин с глубоким знанием души народа, воспитанный с рождения считаться с часами бесконечных пространств, задерживает исполнение на сцене, удлиняет время для того, чтобы измерить вес - фертильность  каждого слова, чтобы произвести волнующее и тревожное впечатление на нас: любое доверие становится  открытием, которое оставляет нас пораженными,ошеломленными, лихорадочно прислушивающимися к впечатлению.  Эта интенсификация доходит до спазматического неописуемого пика в  шарнирах - петлях трех пьес.

Так, в "Трех сестрах" чувства ошеломляют, наступает растерянность от кульминационной сцены ухода солдат. Ольга стоит позади под покровом, словно стержень, застывшая как статуя.Сестры подавленные и угнетенные. Ольга выдерживает и поддерживает сестер со спокойствием, вводящим в заблуждение, сверхчеловеческим. Она выслушивает их принимает их боль, как мать: великая русская мать. Нас успокаивает леденящее душу лицо Ольги.Долго она блуждает в молчаливом рвении, готовая к буре событий, словно греческая Юнона! Ее взгляд  уходит за горизонт. Лицо ссохлось и стало словно мраморным, чтобы принять на себя чудовищную боль сестер. На протяжении долгих минут до прощания со зрителем героиня словно сосуществует в вечности. Во всяком случае, она стойкая и непоколебимая, готовая управлять слабостями сестер, в идеале и нашими слабостями, как бы внедрить в нас  электрический провод для подачи жизненной энергии. Додин усиливает основу медленной игры на сцене. Кажется, герой грезит наяву, так рассуждает актер в "Жизни и судьбе". Также здесь ощущается сплетение конфликтных ситуаций, столкновение эмоций в показе заключенных. Действие ( пережитое автором) происходит в Сталинграде в 19 41 -19 43гг, вокруг еврейской семьи Штрум, жертвы сталинского антисемитизма. Появляется фигура матери в тюрьме, которая пишет письмо сыну перед смертью. Из глубины сцены мать выходит  вперед, останавливается среди действующих родственников и заключенных. Мать все делает очень медленно. Она  читает свое долгое послание.  Актриса, изможденная, сросшаяся с персонажем,  исхудавшая от голода и от чувства почти постоянного присутствия странствующей тени, влияет на нас, вызывает волнение, хватает нас за горло,  топит нас мучительной нежностью всех матерей, которые умирают вдалеке от своих сыновей. Это океанская волна страха, озноба идет от лагеря, где за пределом бесчеловечности появляется на поверхности потерянный  тихий материнский голос, все тот же торжественный в молитве, просьбе к сыну жить в радости: цветок достоинства, икона, изображение матерей, склонных сделать святой жизнь, не пощадив себя.  Другой блестящий акцент  - в долгой последовательности, которая высекается в нашей биографии, является финалом в "Дядя Ваня".Героиня Соня  в финале набирается мужества и смелости нести крест жить для всех. Три небольших стога сена второго плана  словно эмблема плодородной деревни, опускаются вниз между Ваней и Соней, для того, чтобы заключить их в умиротворяющие объятия счастливой земли, Соня взрывается в крике возрождения и обновления: " Мы пойдем вперед! Будем смаковать возвращение жизни. Мы будем заниматься производством плодов земли в соответствии с  ритмом, установленным сезонами ". Теплые объятия, долгое насыщенное молчание, сопереживание и правда делают их ближе.  Блестящие глаза обращены в будущее, принятое в рамках собственных слабостей и в рамках собственных сил. Нежные  человеческие отпрыски приобщены к земле. Как говорит Пастернак: " Природа, мир, уголок космоса, я останусь со слезами радости с сокровенной дрожью". Додин пытается преодолеть присущую неустойчивость драматического театра длиться несколько мгновений на одном вечере и помещает ее в продолжительность фиксированных персонажей или в пути с долгой последовательностью. Преодолевает быстрое появление ,также делая упор на выразительную суровость актеров с грубыми или архаичными чертами: резкий исхудавший исполнитель роли Дяди Вани или суровое лицо горца того, что играет с  громким голосом заключенного коммуниста в "Жизнь и судьба" и также доктора в "Дядя Ваня". Режиссер  прибивает нам память длительным восприятием, избытком театра скульптора, преобразовывая актеров в символы не приходящие от сильных человеческих чувств и чрезвычайных обстоятельств эстетики, которые останутся историческими в бессмертной истории театром 2000. Является эмблематическим возвышение и истерзанное появление упомянутой матери : перелетающий и исчезающей между землей и небом. Является эмблематической болезненная загадка экзистенциализма Ольги, запечатленная, вырезанная Донателло (да, в нам итальянцам, это сразу же напоминает  бронзовую статую Сан Джованни из Барджелло во Флоренции: в лохмотьях кричащий в пустыне!).Будет ложью утверждение, что ничего не происходит в театре Чехова. Там  медленно, постепенно, почти невидимо происходит зрелость каждого персонажа. Человеческий процесс, который направляет каждого по своему пути.  В главных сценах или в финалах  дается толчок к новому восприятию собственной жизни - после ветра и пронесшихся страстей -  в выборе всех и каждого обнаруживается развязка узлов: в обнадеживающей окружности линз, болезненных человеческих потоках, жизнь идет своим чередом согласно циклу души. Выбор собственного единственного шага. Счастливое объединение художественного представления и человеческого роста. Это внутреннее развитие, с совпадением между формой и содержанием, прибывает в наибольшей степени экспрессивности, вновь светится епифаническим великолепием в "Дяде Ване", где каждый в конце концов возобновляет собственную дорогу, пусть горькую: говорит да собственному пути, судьбе. Трудно представить еще большего человеческого развития! Додин и актеры вовлекаются в прогрессивное раскрытие  наших обрывистых путей, нашего пробуждения, и расторжения нашего инфантильного остатка. Любимые терапевты нас отправляют переступить через порог открытия комнаты инкарнации собственного предела. Нам помогают жить, как говорит Тодоров для литературы: да, мы понимаем лучше нас самих и мир. Мы становимся горячими защитниками экологического баланса как доктор, упорными работниками, имеющими твердую основу в жизни, как Соня: наши брат и сестра. Мы вживаемся в их тишину,смотрим на себя и вокруг  новыми глазами. И от всего сердца примыкаем к Соне для того, чтобы развязать все нити  жизни: с ее взглядом понимания, сочувствия. Додин подготовил учеников за десятилетия долговечного выслушивания духовных отцов и неустанной работы  также в качестве учителя жизни: образец призвания в самой благородной деятельности театрального терапевта: облегчать тоску всех нас, аудитории. В кульминации рассказа рн доходит до откладывания времени и с умным видом продвигается во мгновениях вечности интенсивных взглядов с живущими.

Эти актеры- миссионеры, которые вместили в себя леденящую многомиллионную историю подавляемых и преследуемых, напоминают ее нам с наличием свидетельств в себе, с энергией проникникающего обряда. С глубоким изучением и  опытом они метаболизировали боль, которая успокаивается и становится терапией от иллюзий. Остаются - боль! - воплощенный в персонажах пафос и библейская суровость  (мы думаем о героической фигуре доктора, которого мы вспомнили, при лечении крестьян, заботящегося о лесах  для  будущих поколений). Додин делает их способными долго молчать в век патологического голода общения. Молчание, которое является диалогом: действие, любящие объятия. Свой взгляд распространенный и стереоскопический великого театрального романиста наших дней становится их далеким взглядом путников. С проницательностью таких великих стариков как Пьер из "Войны и мира", взгляд становится пророческим в проекции по отношению к будущему: фильтрует невзгоды Чехова и делается крепче  в качестве очищающего человеческого вещества . Шедевр синтеза такого видения обнявшего все чувства, что находятся в большом количестве во многих характерах народа, является "Дядя Ваня": от старой кормилицы стержень порядка выдерживается на даче до жены преподавателя, от романтического доктора с его мечтами и мыслями об экологии- собран по отношению к будущему с ностальгией о бесконечном и восприятием совершенства - в нежной Соне, влюбленной в доктора, но склонной к  работе женщины, управляющей семейством и в дяде, который приносит себя в жертву как терпеливый раб величию родственника. Бурит в глубине как геолог и из недр позволяет появиться залежалой интуиции в сильных клочках человека перевернутых во внутренних мутациях, приобретенных в измотанном пути, как происходит в последующем в "Трех сестрах". Они тоже пережили многое, вожжи спасения захвачены иератической Ольгой. Показанное неогуманичтическое значение вибрирует и ведет диалог в нас самих молчанием, которое делает мифическими персонажей - опять Соня, Ольга, мать Штрум-: Молчание принимает изменение с простотой и правдой. Молчание и скульптурные лица Додина в космо-видении питают и  дают нам почувствовать и верить в жизнь, как  все великие мастера (среди них итальянцы Эдоардо, Шрехлер, Барба)  . Додин  зондирует в глубине,  обнаруживает для нас очищающие сообщение: художник поднимается  на голгофу, принимая на себя горе всех (горе лежащее на плечах преимущественно женщин, как подтверждает историк Грациози в последнем столетии войн и произвола в СССР: " мужчин было немного, часто  женщинам приходилось выполнять самую унизительную работу и они  должны были воспитывать сыновей в одиночку …,  здоровая и сильная часть общества, точно очень очень страдающая "). Неумеренные боли в новом выражении:такой  преобразовывающий метаболизм изматывает в  освободившем создании,  такой будет сверх - человек Додина. Умиротворение и ликование приходит в момент прощания, особенно в "Дяде Ване". Актеры выстраиваются в ряд на авансцене, приходит Додин веселый и подпрыгивающий - да, аскетическая жизнь сделала его легким: не ходит, парит как танцующий эльф. Актеры стоят плечо  к плечу, обнимаются, сияющие, восторженные, блаженные, захваченные своей ролью, с широкой улыбкой Джоконды на лице: единственное мистическое тело, словно из картины эпохи Возрождения Рафаэля. Мы в партере, вдохнули аромат подлинности, увлажненные глаза, тепло на сердце, взрываемся  аплодисментами, ликование - гимн благодарности: облегченные и осчастливленные волной ангельской красоты. Каждого из вас обнимаем, великие мастера, несущие поэзию, вы делаете из своей жизни произведение искусства.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET