Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Николай Песочинский
Петербургский театральный журнал
<< к списку статей
Коварство и любовь

МОЛОДЕЖНАЯ ПОЛИТИКА ПРЕЗИДЕНТА ФОН ВАЛЬТЕРА

Сценическая композиция и постановка Лев Додин, художник Александр Боровский

В самом конце спектакля, когда на сцене остались только мертвые Фердинанд и Луиза, по радио раздается речь Президента. Совершив свои подлости и интриги, сохранив стабильность власти, приведя ради этого к смерти сына, он пафосно рассуждает о будущем страны, об опоре на молодежь, для которой главное — развивать национальное самосознание и богобоязненность. И повторяет: «Главное — богобоязненность!». Политический трагизм — сильная и достойная сторона спектакля. Читая сегодня пьесу Шиллера, театр не любуется трогательным уходом из жизни влюбленных, взявшихся за ручки, как победой любви. Это гибель от полного цинизма власти, занятой лишь самой собой. Религиозный мотив, кстати, возникает несколько раз и задолго до конца: очень резко он подан Александром Завьяловым в монологе Миллера о грехе самоубийства, обращенном к дочери, потом и Елизавета Боярская подчеркивает это в разговоре Луизы с Фердинандом: во мне можешь сомневаться, а Бога не трогай. Да и в других местах пьесы это есть, и в спектакле слышится явно (что обычно пробалтывается как фигура старомодной речи, хотя Бог упоминается в пьесе около 50 раз, и это для пьесы существенно). В общем, тут есть мотив подлинной веры и политпропагандистского ее изображения.

Спектакль жесткий. Про коварство в нем больше, чем про любовь. Жесткость сразу видна. Вначале на совершенно пустой сцене один огромный крест с повалившейся перекладиной. Потом, правда, пустое пространство будет постепенно заполняться столами для государственного банкета. Их расставят в геометрической форме нарядные самодовольные мальчики из президентской администрации со сверхсовременными наушниками для мгновенного исполнения указов, которые время от времени Президент подает в микрофон. Жесткость и в прямых линиях, и прямых углах движения актеров по площадке, и в мизансценах застывших напряженных противостояний. Цвета спектакля контрастные: черный и коричневый против желтого и белого. Такой же свет — белый и желтый, без природных оттенков. И в костюмах других тонов нет — черный и молочный. Выглядит это очень красиво. Контрастно и конфликтно. Так же и действие выстроено по четкому рисунку, лаконично, в нем нет «этюдной» произвольности. Крупные планы и диалоги-столкновения.

Лишена житейской «плывучести» или «размазанности» речь. В произнесении текста (все-таки эпохи романтизма!) режиссером Валерием Галендеевым и артистами найдена особенная импульсивность, небытовая мелодика, эффектность словесных выпадов, четкость и лаконизм. Используется хрестоматийный перевод Н. Любимова, хотя, конечно, с сокращениями, а язык звучит энергично, не высокопарно, резко. Рассчитана партитура голосов, например, низкий агрессивный баритон Президента—Игоря Иванова сталкивается с мелодичным, певучим, чуть глуховато-надтреснутым тенором Фердинанда—Данилы Козловского.

Почти во всех сценах, где Президент, по тексту Шиллера, не участвует — он на сцене присутствует в отдалении, то есть в сознании других действующих лиц, они иногда ему адресуют реплики, и по существу, он участник любого поворота действия, поскольку именно его программа исполняется без сбоев, как бы кто ни сопротивлялся. Игорь Иванов играет Президента очень сильно, обнаруживает в нем мощный темперамент, жестокий ум, масштаб личности, цельность, убежденную активность. А в правительственной команде еще и Вурм — Игорь Черневич, довольно сложный, с явной болезненной влюбленностью в Луизу, с завистью и ревностью к Фердинанду, он опытный чиновник-аппаратчик (кстати, несколько лет назад И. Черневич играл в кино помощника Брежнева, а Вурм, госсекретарь иной эпохи, пожалуй, гораздо более темная личность, чем тот, нянька при всемогущем маразматике). Еще на стороне Президента играет леди Мильфорд. Ксения Раппопорт очень интересно развивает роль, намечает почти трагическое самоунижение, почти искреннее увлечение Фердинандом, и в это можно почти поверить, и кажется, почти верит она сама, но потом актриса немного меняет интонацию, и все оказывается игрой, леди возвращается к исполнению роли в правительственной программе, и все-таки еще может возникнуть такая мысль, что она делает хорошую мину при безрадостной игре по чужим нотам. Она всегда выходит на сцену и удаляется с нее, выделывая сложные танцевальные фигуры под четкие звуки ксилофона, с непобедимой улыбкой, которая может быть и неизбежной маской.

Во всяком случае, тот Фердинанд, которого играет Данила Козловский, чувственный либерал, искренне запутался в этой интриге. Его тирады про честь были искренними, как и счастливые обещания, как и последующие обиды. Действие спектакля начало двигаться к безнадежной катастрофе, без сопротивления, пожалуй, с первой сцены. Без всяких иллюзий, жестко и горько пытался вразумить Луизу отец (это особенно удачная сцена в роли Миллера у Александра Завьялова). И у нее самой при первых признаках несчастья, кажется, появилось полное понимание бессмысленности сопротивления, и сразу — жесткое стоическое мужество. Елизавета Боярская полностью лишает роль Луизы оттенков «инженю», удаляет сентиментальность, страдательность. С самого начала Луиза, кажется, одна знает конец пьесы, но даже ему не сопротивляясь, она не может предполагать, какая изощренность новых издевательств может ее ожидать круг за кругом. Это правдиво, и это соответствует сегодняшнему пониманию такого типа конфликта.

Выбора у них нет, не было с самого начала, вопрос в том, как это принять и как не навлечь своими бессмысленными попытками сопротивления еще больших несчастий. Шиллер давал своим персонажам надежды и иллюзии, которые в современном социальном понимании утрачиваются довольно скоро. Фабула еще движется, а психологическая развязка наступила, во всяком случае, когда Луиза пишет письмо под диктовку Вурма. Дальше спектаклю недостает напряженности.

В спектакле 28-го сентября, о котором я пишу, трагическое напряжение в последних сценах стало снижаться. Возможно, в них слишком разреженный ритм. Избыточно, нарочито красиво оформляется пространство: столы накрываются белыми скатертями, на них свечи с живым пламенем, многочисленные вазы с белыми тюльпанами, графины с красными напитками… Возможно, так создавался образ смерти, похорон (может быть, из-за ошибок светового решения это не воспринимается?). По режиссерскому рисунку, Фердинанд и Луиза в последней сцене — безжизненные, помертвевшие. Но действием едва ли это наполнено. Старик Миллер в последнюю сцену явился полностью изменившимся, потерял горький разум и жесткий пафос первых сцен, стал практичным простаком, вероятно, его «сломали» в тюрьме, но это не совсем ясно. Линия Фердинанда тут ведущая и требует режиссерского и актерского выстраивания драматических поворотов, в ответ и Луиза могла бы не только «доигрывать» то, что было в предыдущих сценах. Возможно, по замыслу режиссера, к этому времени развязка давно произошла, для главных героев жизнь уже окончена, и поэтому все призрачно. И это — воображаемая, душевная реальность, в которой Фердинанд и Луиза поднимают головы, с ужасом вслушиваясь в патриотическую речь Президента.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET