Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Марина Токарева
Новая газета. 24 сентября 2014
<< к списку статей
GAUDEAMUS

Стройбат как матрица

Лев Додин завел новую моду. Второй подход к теме, пьесе, прозе. Весной он заново поставил «Вишневый сад», поразив новизной решения. Готовится повторить с молодыми великий спектакль «Братья и сестры». И только что показал в Петербурге премьеру. Новый «Гаудеамус». По повести Сергея Каледина «Стройбат».

Между первым «Гаудеамусом» и нынешним почти четверть века. Тот вышел в 1990 году. Был сделан, когда страна, стоя на пороге новой истории, только-только занесла ногу, чтобы вступить в другую эпоху. Те времена позади, и мы хорошо понимаем, куда сегодня вступили. Армия советского времени, можно было надеяться, отъехала в прошлое. Нет. Тема загустела свежими ассоциациями, налилась только что пролитой кровью. Контекст обостряет спектакль во всех выговоренных и подразумеваемых значениях. Армия — тот же котел. Он кипит и управляется силой коллективного помешательства. Пройдя родовыми путями нынешнего тысячелетия, спектакль вернулся драматическим балетом антиреальности, в которой легкое безумие оборачивается тяжелым бредом.

«Стройбат» Каледина — последние несколько дней перед дембелем рядового Константина Карамычева. Проза, казалось бы, куда страшнее, чем происходящее на сцене, — гуще, беспросветнее. Но додинское отвязно-условное решение неожиданно отрывает ее от земли: облаком зависнув над родимой почвой, она обращается в матрицу. Старую и вечно новую: механизм государства против человека, произвол против свободной воли, обстоятельства против личности. Спектакль исследует типическое бытие «человека армейского», перестающего быть разумным, чувствующим, теряющим свою природу — и обостряющим инстинкты. Короче, проявления характеров в одном из самых трудных испытаний повседневности.

…Черно-белая жизнь буквально воплощена в сценографии Алексея Порай-Кошица. Снег и черное зимнее небо. В снегу квадратные прогалы — люки, проруби, черные дыры, гальюны, места в строю. Из них выскакивают, в них проваливаются. В них можно сгинуть, а можно спрятаться. Срочники, загремевшие в стройбат, налаживают тут свою, особую жизнь, в которой нет достоинства, но есть наркотики, бабы, алкоголь — и запах жестокости, перебивающий все прочие.

Герой чистит солдатское говно. Герой трахается напоследок с ротной подстилкой. Герой едва не захлебывается блевотиной. В полушаге до дембеля, до свободы, до университета, о котором мечтает для него мать, все вокруг идет кубарем: последние трудовые подвиги, баня, свидания, пьянка, уколы, изнасилование, случайное убийство, предательство. Спектакль о том, какой латыни обучает героя жизнь, из какой кириллицы составлен его опыт, как добыта радостная кода знаменитого гимна студентов.

За эти годы сцена позволила себе все. Тем любопытней спектакль Додина: сделанный настолько сдержанно, насколько допустила фактура. Можно было б усугубиться во всей развороченной на публику грязи армейской жизни, а Додин усугубился в легкости, комизме, абсурде.

Тут вообще завораживающе интересно, как на дистанции в 24 года внутри театрального события переливается и меняется понимание вещей, как отражается время — и как главное остается неизменным. Казалось бы, реалии советского быта, пусть и армейского, должны уйти, кануть. Ничего подобного. Та же заброшенность, то же одиночество. И та же судьба — в неумолимом лице армейского начальника.

Для зала, в котором представлены и те, для кого главная радость момента «крымнаш», и те, кто уверен, что «нам-крыш», полагаю, важным станет узнавание неузнаваемого. Парадоксальная  невыводимость этой галлюциногенной стилистики из реальной жизни стройбата. То, что у Каледина лишь прихвачено легким морозцем авторской иронии, тут обретает размах фантасмагории, что несет тяжелым солдатским потом, облекается элегантностью мазурки, что тянет невытравимым дерьмом, становится игрой. Над сценой висят грезы, солдатские сны, мечты, плывут мелодии — от ритуального воя «синий, синий иней лег на провода, ааааа» до сладостного Робертино Лоретти; даже убийство тут похоже на балет, трагически-нелепый. Поверх текста — словно побег от тупиков обитания — создано пластическое сочинение с танцем, пением, комической пантомимой; полижанровость дает веселящее ощущение сдвинутости устройства жизни. Нарастающей, прущей по спирали, все время по спирали.

Ритм рассчитан с художественной четкостью. Двадцать эпизодов, в которых растет и взрывается напряжение. В начале капитан Лысодор увещевает взвод, вбивая в головы одно и то же: не напивайся! Выпил — не бросай товарища на спине! Переверни его на живот! Чтобы он не захлебнулся рвотными массами блевотины. Зал в ответ сначала громко смеется. Потом смеется тише. Потом стихает. А тот все повторяет.

Стройбат — Вавилон, здесь толпятся все национальности и типы: еврей, туркмен, цыган; уголовники перемешаны со студентами, домашние мальчики с рецидивистами. Каждый выживает в одиночку. Множество нитей вплетено в жесткую рогожу армейской жизни. Девушка моет голову в проруби; цыган после «воспитания» мочится красной струей; влюбленные играют дуэт пальцами ног на пианино. Тут и девочки на пуантах, и герой на балу в эполетах. И политзанятия, попытка муштры, комичные до судорог. Конфликт Израиля и арабского мира явлен дракой и свалкой. Опасность Ближнего Востока рифмуется, само собой, с дымом Майдана. Сдача фекала — распределение по банкам — дело чести всей роты.

Один из самых сильных эпизодов — акт любви Бабая (Филипп Могильницкий) с Шамшиевой (Мария Никифорова): царь-баба, идол, не человек, необъятно-огромная, для разгона выпивает из фляжки и подскакивает, почти давит несчастного, распростертого под ней. А потом смущенно принимает подарок мужа, новый синий ватник, из-под которого торчит подол голубой рубахи и края байковых штанов, — вдруг обращаясь в легкую нежную бабочку, кружится как пушинка.

Спектакль не армейский — артистический смотр. Молодых, пришедших в МДТ. Некоторые из них, не только Евгений Санников, главный герой, обладают задатками той внятной крупности, которой отмечены особенные артисты додинской труппы.

…Когда-то Лотман написал, что светское общество, из которого изъяли декабристов, мгновенно опошлилось. Когда из нашего, российского общества за естественной убылью окончательно исчезнут люди трагического советского опыта — войны, лагерей, притеснений, страха и цензуры — принявшие его из рук отцов или непосредственно, общество, и без того не слишком обнадеживающее, падет еще ниже. «Гаудеамус» — попытка страховки. Люди, которые его увидят, будут привиты от утраты памяти. От выцветания исторической ткани.

Самое поразительное для меня в этом «Гаудеамусе» — парение формы: звериный хаос материала жизни преображается в античную стройность мысли. Додин двадцать пять лет спустя не только мастер-виртуоз, но человек, работой сердца на износ измеривший постигшее нас. Должно быть, этим оплачена такая свобода.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET