Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng

(Балтийские сезоны. 2004. №11)
<< к списку статей
О театре

Заслуженный строитель Театра Европы.

На стене его кабинета - проект реконструкции Малого драматического театра, утвержденный 4 февраля 1985 года. Почти двадцать лет понадобилось на воплощение проекта. Впрочем, театр уже давно догнал и перегнал смелые мечты той поры. И ему уже тесно даже в нынешних объемах. Рассказывает Роман Савельевич Малкин, старейший из петербургских театральных менеджеров, возглавлявший МДТ в качестве директора с 1973 по 2002 год, а ныне, в свои неполные 89 лет, занимающий почетный пост советника Льва Додина.

Я никогда не был карьеристом. Работать всегда любил. В этом родители виноваты приучили. Вырос в Белоруссии, в небольшом местечке Витебской области. Многонациональном, были там и поляки, и белорусы, и русские. Никаких национальных проблем не возникало, мы ничего не различали, крутились в общем кругу. Порой русские мальчишки по-еврейски болтали бойчее, чем сами евреи. Судьба родителей сложилась таким образом, что с 1926 мы жили в деревне. Там я закончил ШКМ. Потом мы перебрались в Оршу, где жил дедушка. В обычную школу идти мне было поздно, я уже был переростком. Я устроился на работу в бухгалтерию большой сапожной артели, начал карьеру как счетовод, закончил уже в должности помощника бухгалтера. Поступил на рабфак Оршанской железной дороги. Пришлось работать и учиться. До войны поступил в учительский институт, приобщился к комсомольской работе. Я хорошо знал Зимянина, а Машеров учился в той же школе, что и я, только младше.

К началу войны я уже был первым заместителем руководителя комсомольской организации Орши. 26 июня 1941 года город большой стратегический объект, железнодорожный узел уже стали бомбить. Секретаря взяли в армию, и я по существу остался руководить Оршанской комсомольской организацией. И начались наши военные мытарства. Сначала мы попали в Гомель. Оказались в штабе ЦК комсомола Белоруссии. И вот подъезжают на машине Зимянин, он был тогда первым секретарем ЦК комсомола, и Мазуров, который был первым секретарем Барановичевского ОК комсомола. Ты что тут делаешь?! Садись, езжай с нами, формируется поезд, который пойдет на Восток! Так я попал в Мордовию. Там я стал учителем. Был на комсомольской работе.

В июне 1942-го приехал секретарь Ардатовского райкома: Поедем в город! Повезли, привели на заседание бюро. И выбрали меня первым секретарем комсомольской организации. Работа была трудная, никто даже не представляет, что это такое. Объездил весь район, собирал молодежь, готовил к вступлению в комсомол, а потом уходили они на войну... Так продолжалось до 1944 года. Тогда назначили меня заведующим организационным отделом райкома партии, потом отдела пропаганды. Решил, что образования мне мало. Я говорю секретарю райкома: Я все забыл! Дай мне закончить образование! Я пойду в вечернюю школу, мне надо с пятого класса начинать, чтобы восстановить знания! Мне пошли навстречу, хотя я был уже к тому времени членом бюро райкома партии. За две сессии я сдал институт, и не успел я вернуться, как меня назначили руководить вечерней школой Тогда была мода открывать вечерние школы. А поскольку у меня был опыт рабфака, то хотел поставить эту школу наподобие рабфака. Отношение к школам было несерьезное, там училась и молодая шпана, и старые коммунисты, по сорок-пятьдесят лет, которым некогда раньше было получать образование.

И вот я собрал с 5 по 10 класс. Кто туда только не ходил! И те, кто до войны не хотели учиться, и люди солидные. Учились и прокурор района, и начальник НКВД, даже первый секретарь обкома.

Создал я эту школу. А через два года в городе Ардатове начали создавать уже нормальную среднюю школу. Я занимался этим до 1955 года. А потом получаю телеграмму: Вы назначаетесь директором культпросветучилища. Никто не спрашивает, просто назначают. Почти семь лет я трудился на этом поприще. Целый городок выстроил и общежитие для студентов, и столовую.

Сейчас уже можно и секреты говорить. Пронюхал, что деньги, выделенные на реставрацию Саранского монастыря, не осваиваются, мне сказали, что спецотдел Совмина имеет специальные объекты: приспосабливаются школы под госпитали на случай войны. И добрался до этих средств, меня включили в этот план. Так я работал до 1 января 1961 года. И вот провожу я собрание, вечером это уже было. Говорят, тебя срочно Волошин вызывает. Надо ехать в Саранск. А я все время ставил вопрос о переводе школы в Саранск - это же столица Мордовии, там и надо учить будущих работников культуры. А я и подумал, что вызывают по этому вопросу. Утром приезжаю, прихожу в отдел пропаганды. И вот вызывают меня к первому секретарю Обкома партии. Думаю - по этому вопросу. А когда приезжаю в Саранск, понять ничего не могу. Узнаю только, что вчера сняли директора театра. В то время в Саранске было выстроено огромное здание, с размахом, присущим тому времени, - театр. Ну, думаю, это меня не касается. Но в девять утра надо быть у секретаря по пропаганде.

Прихожу, пытаюсь выяснить насчет кульпросветучилища, а они мне про другое. Мол, вчера сняли директора театра и решили, что единственный, кто может эту контору наладить, это Малкин. Может, вы тогда назначите меня в больницу главврачом? Ну, какое я имею отношение к театру?! Я педагог по натуре! Но знаете, как в обкоме разговаривают? Не хочешь? Будешь разговаривать с председателем Совета Министров!

А Совмин возглавлял Иван Павлович Астайкин, бывший первый секретарь Мордовского обкома комсомола, очень умный человек, деловой, энергичный. Мы с ним давно знакомы были. Иду к нему: Ну, Иван Павлович, вы-то знаете, какой из меня директор театра? Не справлюсь я с этой работой! Я директором не пойду! Он стал уговаривать, я ни в какую. Взял и уехал домой. На следующий снова вызывают: Или ты пойдешь директором театра, или мы утвердим тебя председателем Шайковского райисполкома - самого отсталого!

Короче, надо. Пришлось согласиться. И 5 января 1962 года я стал директором Республиканского театра драмы и музыкальной комедии.

Осенью строители с форсом, с музыкой сдавали помещение театра. Помещение было насыщено новой техникой. А потом наступили морозы, и вся система заморозилась. Тридцать-пятьдесят дураков, которые пришли посмотреть театр, сидят. В зале - минус. Сидят в шубах, на сцене тоже холод собачий. Уж о спектаклях я и не говорю. Так началась моя эпопея в театре. Снег вокруг театра не убирают. Денег в театре не платят. По три рубля платили, больше денег не хватало.

А я даже Саранска не знаю, так что сразу в Совмин пошел: Назначили - помогайте! Прежде всего, вызвали того человека, который строил и делал отопительную систему. Вызвали его, поговорили, постепенно восстановили водоснабжение, отопление...

В первый день перед спектаклем заявляется ко мне артистка и сразу ногу задирает на стол: Я в таких чулках на сцену не выйду! А чулки, действительно, драные. Для меня это было дико. Боже! - думаю. - Куда я попал! Прибежал я в гостиницу, а там со мной майор жил: Так это ж хорошо! Потом считал часы, дни, годы.

В театре две труппы было - русская и мордовская. А в мордовском языке два наречия. Плюс к тому еще из Ленинграда когда-то переехали солисты из оперного театра, они создали свою труппу. А сколько в Саранске публики? Они работали, как, наверное, все в провинции: одну премьеру выпустят, сыграют, а потом спектакль снимают и начинают следующий готовить. Я начал по своему усмотрению переделывать театр. Был театр драмы. Потом - музыкальной комедии. Присоединил филармонию, на правах музыкального отдела театра. Потому что когда гастролеры по линии филармонии приезжали, они давали хоть какую-то прибыль. Был при филармонии медведь, с которым ездили по деревням. Как пройдет по деревне, народ собирается вечером на концерты.

И так я проработал до 1971-го года. А так как у меня вся родня была в Ленинграде, подвернулся обмен, я обменял Саранск на Ленинград. Причем, там у меня была квартира прекрасная. На уговоры остаться не поддался.

А для того, чтобы обменять квартиру на ленинградскую, надо было меня трудоустроить. Главное управление культуры должно было написать письмо. И Нарицин написал. Жене сразу работу нашли. Она была заведующей читальными залами в библиотеке Мордовского университета. А я сижу и жду. Проходит осень - тишина. В отделе кадров мне сказали: Иди, сходи к Бойковой. А я не понимал, зачем. Открыто никто не говорил, что пятый пункт - национальность - им не подходит. Положение было такое, Романов в Смольном... В декабре я сдал театр в Саранске, когда нашли мне замену. Сдал, пошел к своим друзьям. А с Большаковым я был с 1942-го года знаком, зашел к нему, рассказываю, что не берут меня никуда на работу. Скажи, есть ли указание ЦК, чтобы евреев не принимать на работу? Он говорит: Ты что, нет таких указаний. Но звонит по местному второму секретарю обкома, Березину, тоже бывшему комсомольскому работнику. Тот посоветовал созвониться с отделом культуры Ленинградского обкома партии: Если не поможет, я созвонюсь с Романовым. Меня на руках в Мордовии носили, и я никогда не нанимался на работу - так что опыта проситься не было. Заведовал отделом культуры в Ленинградском обкоме тогда Афанасьев, кандидат исторических наук. Большаков позвонил. Тот отвечает: А он к нам не обращался. Короче, не успел я приехать в Ленинград, как меня уже разыскивали. Гришина звонила. Так я попал в Театр на Литейном.

В каком состоянии был театр - ужас. На спектакль ходили по тридцать человек, не больше. Надо было организационно что-то делать. Вера Дмитриевна Толстая - она хорошая женщина, но хозяйство было сильно запущено. Главным режиссером был Яша Хамармер. Он за меня уцепился: Скажите, что надо сделать, чтобы театр вытащить? Там главным художником был Алексей Порай-Кошиц. Фиму Падве, который после института работал в Таллине, позвали очередным режиссером. Я посмотрел его спектакли - "Старший сын", "Веселый тракт". Особенно мне понравились "Дети солнца". Я увидел человека талантливого, со своеобразным мироощущением. Хамармер тоже ставил толковые спектакли. Но народ в театр не ходил. Я пригласил в театр Леонида Саца. Тот стал заниматься зрителем.

Поработал там два года. Вызывает меня Суханов: Надо принять МДТ. Там дело дошло до ручки, хотят отдать это помещение. Сделать театр киноактера или передать филармонии . Надо отдать должное Сергею Свистунову (он был секретарем партийной организации) и Светлане Григорьевой (она была профоргом) - они театр отстояли. Но театр надо было выручать. Ну, думаю, пойду, посмотрю. Зашел я на Рубинштейна. Мама моя! Я такого даже в Саранске не видел! Настоящая конюшня!

Фановые трубы проходили прямо через зал. Не было физических уборных. Гримерка была всего одна. Служебный вход был забит фанерой. Из маленького окна сделали служебный вход. Я пришел к Суханову: Геннадий Иванович! Я не подозревал, что в Ленинграде может быть такой сарай! Утром, вместо того, чтобы идти на Литейный, шел сюда, ходил кругом и думал, что можно сделать.

Я не знал историю этого театра. Постепенно выяснились любопытные подробности. Говорят, первый владелец дома был мужем танцовщицы. Для нее он построил варьете. Маленькая сценка и небольшой зрительный зал. Больше ничего не требовалось. Когда хозяин дома вынужден был уехать, помещение превратили в фабрику по производству бижутерии. Потом, когда появились в городе первые автомобили, здесь разместилась мастерская по ремонту авто. Здесь работал кинотеатр "Баба Яга". А там, где сейчас у нас мастерские, жил Сергей Образцов. Хотя его отец - академик Образцов, известный ученый... После, здесь помещался театр Сергея Радлова. В 1944 году во время войны был организован Театр малых форм, первоначально приписанный к Всеволожскому дому культуры. Что-то типа фронтовых бригад…

Мне говорили, что здесь Хамармер работал, что спектакль "Что делать?" ставил Вадим Голиков. Но к моему приходу театр пришел в полный упадок. На 300 местах сидели по пятнадцать зрителей. Молодой актер Слава Гвоздков (он сейчас режиссер, возглавляет Самарский театр) брал билеты и сам продавал.

Причем, репертуар был вроде бы кассовый: "Женатый жених", "Странная особа", "О женщине" Радзинского, "Уходят женщины". Можно только преклоняться перед нашими актерами. Работали они в основном на область. До двухсот спектаклей давали в год. Получали по пятьдесят копеек суточных. Чтобы сэкономить, ночевали не в гостиницах (да гостиниц почти и не было в области), а в клубах. Площадок не было. Холод, голод.

А с чего начинать в творческом отношении? Я понял, работая в Саранске, что могу организационным путем набить зал на триста мест. Мы набрали тридцать уполномоченных. Уж по десять человек они собирали. И добились аншлагов. Но я понимал природу театра. Главным режиссером был в то время Ермаков, человек хороший, но совершенно больной. Театром он уже заниматься не мог. И я поставил условие. Конюшню эту я уж как-нибудь приведу в порядок, но для того, чтобы возродить театр, нужен режиссер. Такого режиссера я заприметил еще на Литейном. Это был Фима Падве, в котором я увидел творческий блеск. И поставил условие перед Управлением культуры: пойду директором, если главным режиссером пойдет Ефим Падве. На меня Обком дал согласие. А потом меня вызвали Гришина и Суханов и говорят: Вот на тебя дали согласие. А на Падве не соглашаются. Почему?! Ну, Суханов был умный мужик, он прямо мне и говорит: Ты еврей и он еврей. Двух на театр, считают, много. - Ну, тогда вот что. Я остаюсь на Литейном. Мне ничего не надо. В Мордовии я получил звания, меня наградили орденами. А потом предложил Афанасьеву назначить Падве исполняющим обязанности. И чтобы он ничего не знал об этих сложностях. В этом случае ему не надо проходить инстанции, его кандидатуру не надо утверждать в Обкоме и т. д. Они со мной согласились. Падве до последнего не знал, что он ИО, а не главный. Никто не знал.

Ну, вот он и начал. Поставил "Долги наши" - хороший, крепкий спектакль. Николай Лавров играл, Ирина Демич. Шуму наделал "Инцидент", потом поставил "Нину". Критики Падве подняли, Беньяш и другие стали ходить в театр, писать, хвалить. А тут еще Гета Яновская со своим спектаклем "Вкус меда".

"Вкус меда" считали скандальной постановкой. Хотя я ничего такого в ней не увидел. Но спектакль перевернул весь Ленинград! Мы показывали "Вкус меда" в ДК Первой пятилетки, был аншлаг. Дочь первого секретаря Октябрьского райкома партии не могла достать билет, и она попросила отца помочь. Секретарь райкома заинтересовался, что это за сенсация, и сам пришел на спектакль. Но, знаете, старый партийный работник что-то такое увидел, ему не понравилось. Пожаловался Романову: Что это показывает областной театр? Подняли на ноги всех. Гришину, Суханова из Управления культуры. Один Афанасьев позвонил и сказал: Роман Савельевич, не волнуйтесь. И начали ходить на спектакль. И та же Бойкова, и Андреев, секретарь по пропаганде, все приходили и не нашли в спектакле ничего предосудительного, зато увидели, в каких условиях театр работает. И они начали помогать. В театр пошел зритель.

Я взялся за материально-техническую базу. В первую очередь построил уборные для зрителей. Но разрыв между театром и домом, где обитали жильцы, был мизерный, поэтому далеко не все можно было из задуманного сразу сделать. Я всего добивался через ГлавАПУ. Они жалели меня, давали разрешение на строительство. Потом я начал ломать. Была сцена, зрительный зал на триста зрителей. Там, где сейчас гардероб и администраторская, там был буфет. Причем, все было открыто. Граненые стаканы, зрители громыхали посудой, сидели во время спектакля в буфете. Три двери были из зала, три от входа. Артисты гримировались на чердаке. В закрытом пространстве. У них даже не было уборной. Дальше в таких условиях работать было нельзя.

Ну, и начал помаленьку. Каждый год я что-то ломал, строил. Надо добрым словом вспомнить Лидию Ивановну Гришину, Геннадия Ивановича Суханова, Александра Никаноровича Шибалова. Особенно любил театр Ратмир Степанович Бобовиков. Для того, чтобы расселять дом, прилега ющий к театру, понадобилось много сил, и их помощь была необходима.

Если вначале театр занимал 600-700 квадратных метров, то сейчас у Малого драматического 3900 квадратных метров площади. Не было ни репетиционного зала, ни актерского буфета.

Приблизительно по две-три квартиры в год расселял. Чтобы перевести жилую площадь в нежилой фонд требовалось решение Обкома. Здесь, где сейчас находится дирекция, были коммуналки. Огромные клоповники! Чтобы расселить их, нужны были большие средства на долевое участие в строительстве. Облисполком нам помогал, выделяли жилье для жителей дома на углу Рубинштейна и Графского переулка (тогда - Марии Ульяновой). И расселили мы не менее тридцати квартир! Самым трудным было одно из последних расселений: мы ставили вопрос о том, чтобы расселить пять квартир. Аристов наложил вето. Я к Александру Никаноровичу отправился за подмогой. Он позвонил Аристову, уговорил. Так нам удалось пробиться в ту часть дома, где у нас служебный буфет. Еще пять коммуналок расселили, чтобы в 22-м доме сделать гримуборные. Причем, не только же театру от этого польза: почти всем жителям дома предоставили отдельные квартиры. Тогда пробили стенку и прошли в соседний дом. Построили балкон (зал раньше был длинный, как кишка). Потом приступили к переделке сцены.

Для спектакля "Вечно живые" Падве понадобился световой занавес. Усовершенствовали световое оборудование…

Какие еще были проблемы? Театр - как областной - платил арендную плату, в то время как городские от аренды были освобождены. Или им передавали здание в доверительное пользование. И у нас была эпопея по освобождению от арендной платы совсем недавно, уже при губернаторе Яковлеве. Позвонил Герман Греф, который в тот момент занимался государственным имуществом: распоряжение подготовлено. Но его затормозил Владимир Анатольевич. Ну, мы тогда пригласили его с женой на открытие Камерной сцены. Ему у нас понравилось. В итоге он документ подписал. И с тех пор театр платит только за тридцать квадратных метров.

Если вспоминать, сколько всего сломано, перестроено, построено - никто не поверит. Золотоскупку выселяли - она была там, где сейчас Камерная сцена. Это было очень трудно. Но работать-то невозможно рядом с этим торжищем. Там прямо с утра шпана собиралась. Выстраивалась очередь, спекулянты, гвалт стоял. Помню, газеты подключили, фельетон Марк Галесник написал в Вечерке Потом, где сейчас буфет и репетиционный зал, было общежитие строителей Главного управления культуры. Начальство нам сначала помогало, а потом кто-то решил не отдавать эти метры театру. Вынесли вопрос на Исполком, там меня буквально до слез довели, Александр Яковлевич Ходырев заступился, в итоге нам передали это помещение, расселили. Дальше: там, где сейчас у нас служебный вход и пошивочные мастерские, было СпецСМУ. Тоже со скрипом освободили помещение. Все это по крупицам создавалось. И надо отдать должное: нам помогали, особенно область. Во все времена. Сердюков сколько для нас делал! Помню, звал его в театр, а он отвечал: Роман Савельевич! Пока не подниму сельское хозяйство, мне не до театра! И, видимо, хозяйство поднять ему все же удалось, поскольку он стал бывать в нашем театре. Вместе на "Золотую маску" ездили. Но стоило нашим отношениям наладиться, как МДТ перешел в федеральное подчинение. Они, конечно, обиделись, когда театр сменил статус.

Но все затраты и усилия не оправдались бы, если б театр не совершил творческий рывок. Начал его, конечно, Фима Падве. Он ставил очень приличные спектакли. Хотя в какой-то момент мне они разонравились. Они, на мой взгляд, стали походить на литмонтажи. Я в репертуар не вмешивался, но недовольство высказал. Он пошел в Обком, к Галине Семеновне Пахомовой, с которой был знаком по комсомолу. Настал такой день, когда меня вызвал Трофимов: Вы мешаете работать Падве! Это меня возмутило. В Министерстве культуры узнали, что между нами черная кошка пробежала. Поднялся скандал. Артисты пошли к тогдашнему секретарю райкома по пропаганде. Там им сказали: Соберите собрание и скажите труппе, что Роман Савельевич будет работать. А если Падве не нравится, мы найдем ему другую работу.

С годами стало заметно, что Падве тяготился областным статусом МДТ. И вдруг я слышу, что его пригласили в Комитет по культуре и якобы предлагают возглавить Театр комедии. Спрашиваю: Фима, тебя можно поздравить? Назначают в Комедию? - Нет, - говорит. - Меня назначают в Молодежный театр.

Я, конечно, этого шага не понял. Ему в МДТ были созданы все условия. Он был здесь, как за каменной стеной. Но ругаться с ним я не стал. Тем более, что в театре к тому моменту уже был другой лидер. Может быть, подспудно Фима это чувствовал.

С Додиным я познакомился в 1974 году, когда он ставил "Разбойника". Это был необычный спектакль - и по режиссуре, и по сценографии Кочергина. А поскольку в нем было нечто новое и талантливое, то выходил спектакль трудно. На сдаче городскому худсовету спектакль не приняли. А Лева назначил на главную роль Владимира Рожина, хорошего актера, но, на мой взгляд, необаятельного. Я ему и говорю: Назначь на роль нашего актера. Они посмотрят - и примут. Так и случилось. С другим актерским составом мы благополучно спектакль сдали.

Додина в тот момент нигде не брали на работу. Он только в институте на полставки был. Я выхлопотал место очередного режиссера и говорю Фиме: Давай возьмем очередным Додина. Тот не согласился: мол, это режиссер не моего плана. Тогда я звоню Толстой: возьми. Она взяла Леву на полставки, но тут же в Обком ее вызвали и объяснили, что это фигура нежелательная. Он как человек тактичный сам пришел и уволился с Литейного. Падве его все же приглашал на постановки. Он поставил "Татуированную розу", "Назначение". Потом прочитал я "Дом" Федора Абрамова. Подумал: хорошо бы в пьесу переделать. А в этой время в "Правде" статья появилась огромная, где автора обвиняли в искажении жизни советской деревни. Падве говорит: нет, не пропустят. А Додин, он уже со студентами тогда "Братья и сестры" ставил, взялся, и, вы знаете, появился замечательный спектакль. Дальше. Вышла повесть Распутина "Живи и помни". Я снова дал почитать Додину. Он загорелся. А Падве все сомневается: опять про войну, про дезертиров, про деревню - не разрешат. Я стою на своем: добьюсь разрешения, это я беру на себя. И Лева поставил талантливый спектакль. С Ириной Демич, с Колей Лавровым, с прекрасной музыкой Гаврилина! А как удивительно сыграла комедийную, в сущности, роль Вера Быкова?!

Так что я имел виды на Додина. Даже разговаривал с ним, когда еще Падве работал. Были мы на гастролях в Таллине, я его спрашивал: Если что - согласишься? Он ответил тогда: Да, Роман Савельевич, я согласен.

А когда Фима ушел, Додина уже усиленно в Москву стали звать. Это была целая эпопея. Он там во МХАТе поработал, "Кроткую", "Господа Головлевы" поставил, Ефремову понравился. И Додин стал от меня прятаться. Таня Шестакова и мать его звонили мне: Роман Савельевич! Уговорите его! Что ему в Москве делать?! Падве еще месяц сидел в своем кабинете, прежде чем перебраться в Молодежный. Вызывал артистов и уговаривал уйти с ним - Лаврова, Бехтерева, Иванова. Я чувствую: плохо дело, развалится театр. Приходит Коля Лавров, я ему говорю: Не знаю, что делать. Он от меня прячется. А в это время как раз были выпускные экзамены в институте, выпускался тот курс, где Петя Семак учился. Мы с Колей Лавровым пошли в институт. Был антракт. Мы начали искать его. И нашли в сортире. Я Леве сказал: Будешь ли ты у нас работать или не будешь, смотри. Но я попрошу, чтобы был издан приказ и тебя назначили бы исполняющим обязанности. Я этот приказ в театре вывешу. Нужно, чтобы артисты не уходили! А то, что ты в МХАТе работать не будешь, я уверен. Помяни мое слово.

Ну, так и было. Он режиссер требовательный. Хотел, чтобы все технические службы присутствовали на репетиции. Почему завпост не сидит на репетиции?! - А Ефремов ему отвечал: Лева, ну, зачем им у тебя сидеть? Пусть помощник запишет, что нужно, и им передаст. И дело дошло до того, что на репетиции "Господ Головлевых" начала падать стенка - декорация. Артисты ее подхватили. В конце концов, Лева понял, что с МХАТом каши не сваришь, дошел до кондиции, и я его снова спрашиваю: Можно писать приказ о назначении тебя главным? Причем это же все через препоны. Надо было пробивать его кандидатуру! С Пахомовой договаривались. Но, наконец, все было решено. Он начал работать.

За что я в него вцепился? Было непонятно, почему такому талантливому человеку не дают нигде работать. В институте только у Кацмана на курсе работал. Я тогда обрушился на ректора института. Говорю: Как вам не стыдно, вы держите на тридцати пяти рублях Додина! Ну, и начал он выпускать спектакли уже как главный режиссер. Ученики его потянулись к нам в театр. "Братья и сестры" появились.

Потом началась эпопея с заграницей. Первый спектакль повезли в Москву - "Звезды на утреннем небе". На фестиваль. И представители сразу нескольких стран заинтересовались. Нас пригласили в Англию, в Канаду. Это была первая большая поездка со "Звездами". А в это время организовывали Дни советской культуры в Нью-Йорке. Выбрали "Братья и сестры". Но с продюсером не повезло. Уже декорации были отправлены в Нью-Йорк. Мы сидим в Торонто. Должны вылетать, и вдруг телеграмма: Задержитесь! Мы с Додиным не знаем, что делать. Я говорю: Отсюда никуда не поеду! Тогда Додин со Строниным полетели в Нью-Йорк. Они нашли хорошего адвоката, украинца по национальности, он был у нас на спектакле, очень ему понравилось. И он обещал нам помочь. В Нью-Йорке поднялся шум, газеты написали о русских артистах, которых подвел продюсер, о том, что срываются гастроли. Тогда я говорю Додину: Ладно, такую команду как в "Братьях и сестрах", они, быть может, уже и не сумеют принять. Мы здесь со "Звездами", давай покажем в Нью-Йорке этот спектакль. Продюсеры согласились. Мы поехали со "Звездами" и три недели их играли. Так и началась наша международная слава.

Но еще долгое время мы оставались и европейски известным театром, продолжая быть областным. У нас же билеты стоили один рубль двадцать копеек. Для того чтобы приравнять нас по ценам к городу, потребовался год, Комитет по ценам при Совмине разрешал эти вещи. План по областным спектаклям у нас был сначала - 200 спектаклей в год. Я снизил это количество до шестидесяти. У нас был хороший репертуар для гастролей, особенно детский. Давали за время зимних каникул до тридцати спектаклей. Показывали "Золушку", "Колючее чудо". Благодаря Пахомовой сблизились с КИНЕФ, с Вадимом Сомовым. Даже сейчас, когда мы не областной театр, в Киришском районе мы продолжаем показывать до тридцати спектаклей в год. А вначале трудно было. Я старался, чтобы во время гастролей артисты были пристроены на каких-то базах отдыха, где условия более-менее приличные. Закупили прожектора, обогреватели - возили с собой по области, чтобы в гримуборных было тепло. После того, как стали ездить за границу, требовательность повысилась. Что возможно было, мы делали. Старались ехать уже туда, где условия были сносные.

Было время, когда мы стали на автобусах привозить зрителей сюда. Целые районы вывозили из области в город, а на гастроли старались отправляться туда, где были хорошие площадки.

Вот такие перемены. А поначалу театр числился даже не областным, а разъездным. И постепенно - постепенно - тридцать лет прошло - стал Театром Европы.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET