Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Жанна Зарецкая
(Вечерний Петербург, 06.05.2003).
<< к списку статей
Дядя Ваня

БеС пауз.

В Малом драматическом театре - Театре Европы Лев Додин выпустил четвёртый спектакль по Чехову - "Дядя Ваня"

Его ждали сильно, но, вопреки традициям этого театра, недолго. После шумной "Золотой маски", после ряда громких федеральных проектов, вроде "возрождения Мейерхольда" в Александринке, хотелось строгой по форме, но роскошной по качеству петербургской премьеры. Додин на такие мастер. И ожиданий он не обманул. Так что для начала хочется просто поблагодарить его и уникальный ансамбль МДТ за то, о чем речь - ниже.

Порвалась дней связующая нить
Действие начинается с тишины и пустоты - необыкновенных для Малой драмы. Обычно спектакли Додина стартуют если не с яркого шокирующего внешнего образа, то непременно с "громкой" метафоры, которую сейчас же принимаешься расшифровывать. А тут три стога сена в натуральную величину повисли над сценой, надежно закрепленные рукой художника-классика Давида Боровского. "Некогда мне, у меня сенокос", - говорит в пьесе одна из чеховских героинь. Но загадка нынешних персонажей в том, что они-то как раз ничего не делают. "Не шьют, не порют", - как говорила на сей раз героиня додинская в давнем спектакле. Буквально: слоняются из угла в угол, от одной голой деревянной стены к другой. Максимум - принесут себе стул или кресло-качалку и усядутся в них. Но если следить за взглядами, то движение это перестает быть беспорядочным, потому что превращается в хоровод мужчин вокруг "Елены Прекрасной". В театре Додина - единственная на весь город молодая героиня, актриса Ксения Раппопорт. И взгляд от ее Елены Андреевны не отвести не только блестящему уездному доктору Астрову (Петр Семак) и нелепому, помятому Войницкому (Сергей Курышев). Весь зал готов неотрывно следить за ее грациозными движениями и даже за ее эффектными шляпками. Но если все же следить за режиссерской логикой, то дело не в героине. Не оттого доктор напивается в дупель и горланит во всю ивановскую "Вдоль по Питерской", что Елена его не замечает. Еще как замечает! И в первом же эпизоде. Только история эта не про любовь. И даже не про ее отсутствие. Додинский "Дядя Ваня" с том, что люди утратили способность заполнять паузы. Они не в состоянии не то что два века, а и два мгновения собственного существования связать в целое, наполнить смыслом единой веры, идеи, любви. И потому ухаживать за женщиной нет никакого смысла - достаточно прижать где-нибудь в углу и проговорить страстным шепотом: "Немедленно говорите, где мы будем видеться". И потому эффектные и очень логичные речи Астрова - Семака о лесах, которые вырастут через триста лет, невозможно выслушать до конца. И потому герои спектакля говорят о необходимости работы с той же болезненной упертостью, с какой чеховские три сестры стенают "в Москву, в Москву", - и так же настойчиво бездельничают, как сестры не трогаются с места.

Мгновения, мгновения, мгновения
Чехов не назвал свою пьесу драмой. Он ограничился осторожным: "Сцены из деревенской жизни". Для спектакля Додина "сцены" - определение ключевое. Жизнь обитателей провинциальной усадьбы - это существование "враздробь", как говорил старый Фирс из "Вишневого сада". Есть эпизоды - прорывы героев друг к другу. Каждый из них - микровзрыв в чеховской вселенной, мерцание драгоценных, доселе неведомых психологических подробностей. Отслеживать эти нюансы режиссерского прочтения наизусть известного текста - редкостное наслаждение. Вот Елена сидит на авансцене и выглядит совершенной институткой, читающей, прямо как Чехов прописал, "лживую мораль" чересчур откровенному в своей нелепой любви Ивану Петровичу. И вдруг глаза оживут, сверкнут хитро, и чайная салфетка уже на голове платочком, а Иван Петрович в дамской шляпе - вполне сносный партнер для русского танца под гитару уютного Вафли (приживала, который в исполнении Александра Завьялова превратился в почти домового). И тут войдет муж, его превосходительство профессор Серебряков (Игорь Иванов), застегнутый на все пуговицы пальто, словно мундира, глянет хищно и повиснет пауза.

Или бросится та же Елена к мужу со своей нерастраченной нежностью: укутав его больную ногу пледом, обовьет шею гибкими руками, осыплет лицо поцелуями. А он в ответ цинично так проведет рукой по молодой груди под атласом халата и проговорит с нескрываемой ненавистью: "Жить хочешь?! А я стар, всем мешаю". И станет похож на римского кесаря времен упадка империи. И снова пауза.

Одна из самых восхитительных в своей свежести сцен спектакля- беседа мачехи и падчерицы, Елены и дочери профессора Сони (Елена Калинина). Обеим исполнительницам, как и героиням, нет тридцати, и эта молодая кровь разреживает атмосферу прославленной сцены Театра Европы не хуже грозы, что аккомпанирует разговору. Это единственный эпизод, напрочь лишенный скепсиса и цинизма, без которых никто сегодня не решается заговорить о любви. А этим "девчонкам" удалась та самая обыкновенная романтика, которая на русской сцене не пережила блаженных шестидесятых. И оттого что две влюбленные молодые женщины вдруг восторженно пересказывают теорию Астрова о лесах, она неожиданно наполняется смыслом. Но ненадолго. С романтических высот Елена вдруг глянет вниз, и прозрение не заставит себя ждать, что и выразится в отчаянном: "Как я, в сущности, несчастна!" Наденет она гигантские мужнины калоши и уйдет в дождь. А Соня примется расставлять опрокинутые Еленой отцовские бутылочки с лекарством. Еще пауза.

Эти невыносимые паузы - тот вакуум, что душит в зародыше каждый росток чувства. И Додин нашел в себе мужество выдержать их, до дна испить их жуткую, бесовскую пустоту.

Небеса обетованные
Итог неизбежен: любые идеалы здесь оборачиваются миражом, и тот, с кем случилась такая оказия, страшен и смешон одновременно. Как старая фанатичка Марья Васильевна в виртуозном, на грани трагической буффонады, исполнении Татьяны Щуко, что молится галошам профессора. Как дядя Ваня, палящий в того же профессора из револьвера за то, что он оказался не светилом науки, а всего лишь безвестным подагриком в отставке.

Эту сцену Товстоногов когда-то разыгрывал эффектно, как по нотам. Профессор - Евгений Лебедев, отмахивающийся от пули, как от мухи, гигантским букетом роз, театральное "бац!" из уст Войницкого - Олега Басилашвили. У Додина в этом эпизоде собрана, кажется, вся неловкость и нелепица человеческих отношений. Профессор буквально влипает лицом в стену, Елена Андреевна дерется с Иваном Петровичем на полу, пытаясь вырвать пистолет. Вот где не остается никаких сомнений в чеховском "жизнь глупа и грязна". Но паузу после этой сцены тоже надо выдержать. Тогда-то и приходит идея работы как спасения. Как единственного способа хоть чем-то заполнить эмоциональный вакуум. И вот уже Соня, в последний раз проводив Астрова, рапортует заученный чеховский урок о грядущем небе в алмазах, а сверху медленно опускаются "небеса" со стогами сена.

И что прикажете делать после такого финала новой "поэмы без героя"? Разве что выпить да затянуть "Вдоль по Питерской!". Но ни на миг не забывая, что "у вас сенокос", чтобы не сойти с ума или, того хуже, не схватиться за пистолет.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET