Академический Малый Драматический Театр - Театр Европы Купить билеты |
О ТЕАТРЕ ЛЕВ ДОДИН НОВОСТИ ОСНОВНАЯ СЦЕНА КАМЕРНАЯ СЦЕНА ИСТОРИЯ ПРЕССА
рус | eng
Ольга Егошина
(Экран и сцена, №13-14, май 2003)
<< к списку статей
Дядя Ваня

Крупный план.

Участники "Дяди Вани" единодушно уверяют, что впервые репетиционный процесс был таким быстрым и легким. Кажется, что работа над "Дядей Ваней" шла именно том состоянии, когда все угадано и все удается. Роли разошлись, как будто писаны с учетом индивидуальности данной труппы. Давид Боровский создал оформление в великолепном минималистском стиле. В его сценическое пространство входишь как в деревенский дом, начинающий жить вместе с обитателями: коричневое дерево стен, стеклянная дверь в сад, по которой текут струи дождя, куда можно убежать, чтобы выплакаться или спрятаться от чужих глаз; три нависших над сценой стога сена. Наконец, теплый золотистый осенний свет, так чудесно преображающий лица, дрожание свечей, зажженных в сумерки, в котором так прорисовано нервное лицо замкнутой Сони - Елена Калинина, а Елена - Ксения Раппопорт, действительно, напоминает невиданную драгоценность - деревце в цвету. Выпив с Соней на брудершафт, Елена Андреевна подливает и подливает себе вина, пытаясь утишить душевную сумятицу, и легким тоном произносит: "собственно говоря, если вдуматься, то я очень, очень несчастна!"

Ища фразу-ключ к самой безнадежной пьесе из всей мировой драматургии, Станиславский выделил как центральный мотив жизни, которая "скучна, глупа, грязна. Затягивает эта жизнь". Не полемизируя со Станиславским, в своей постановке "Дяди Вани", Додин выделит как важнейший другой мотив: "чертовски хочется жить". Холодную ясность понимания проигранной незадавшейся жизни он соединяет с ощущением радости, как сердцевины любого бытия, сливает с ощущением любви и нежности к этой бедной жизни, где все неудачники, никого не вспомнят через двести лет, но всем дана любовь, дружба, нежность, летние дожди, бурные взрывы отчаяния, томительные объятья и ночные признания, слезы, и тоска, все то глупое, теплое, человеческое, что называется счастьем.

В одном из рассказов Кортасара персонажам в день совершеннолетия в кровь запускают крохотных золотых рыбок, чтобы они резвились по венам, скользили по артериям, плавали по кровеносным сосудам. Кажется, что вот эти золотые рыбки счастья тихо плещутся в жилах героев спектакля МДТ. Именно они, эти золотые рыбки искрят в непривычно близких, нежных отношениях героев. Именно они вызывают мгновенную закупорку сосудов и сердечные перебои. Именно разрыв этих нежных прочных связей вдруг отзывается мгновенным перехватом горла.

В зрительном зале постоянно дрожит тихий смех "выпуклой радости узнаванья" и сопричастности. Жесты, мизансцены не иллюстрируют слова, но дают им иное измерение. Когда-то легендарный царь Мидас своим прикосновением все обращал в золото. Додину дан другой дар: оживления текста. В любом его спектакле действуют не персонажи - живые люди, - вместо привычного глянцевого хрестоматийного паркета текста, на котором скользишь за сюжетом не останавливаясь, - минное поле, где любая ситуация таит возможность взрыва. И отдавая дань мастерству сплетения тем, изощренной точности психологических мотивов, виртуозному разнообразию ритмов, уносишь с собой другое. Надтреснутый звук шершавого голоса Вафли-Александра Завьялова, вдруг всхлипнувшего: "лавочник мне в спину - приживал! Обидно". Тихий плач по-детски обиженной Елены Андреевны, узнавшей о запрете сыграть на рояле. Движение, которым Серебряков вытрет платком губы жены, которую видел в объятьях Астрова. Безудержную удаль великолепного раската "Вдоль по Питерской" пьяного доктора. Тот "крупный план" артиста, который Додин умеет дать как редко кто.

Актеры МДТ играют с той прозрачностью, когда тебе кажется, ты слышишь ток крови, смены настроений, кружение сердца, сплетение мотивов и подтекстов каждой фразы. "Чудак ты, Ваня", - бросит Астров застывшему на пороге комнаты с огромным букетом роз, так не вовремя вошедшему Войницкому. И в короткой реплике: и доля насмешки, и похвальба ("Учись, как надо с женщинами!"), и упрек ("что стоишь как болван"), и извинение за предательство.

Совет Чехова, данный исполнителям "Иванова" "не давать бабам заволакивать центр тяжести, который лежит не в них", - здесь исполняется точно. При всей пленительной тонкости рисунка женских ролей спектакль рассказывает, прежде всего, о мужском мире, мужских проблемах, мужском выборе. Два закадычных друга-соперника, два "единственных порядочных интеллигентных человека на много верст вокруг" - Войницкий и Астров - становятся полюсами спектакля. Петр Семак и Сергей Курышев играют своих героев теми самыми русскими мужчинами, на которых держится мир. Он стоит, пока есть такой Астров, сажающий леса и без сна и отдыха спешащий к больным. Пока есть такой дядя Ваня, готовый отдать для любимой сестры, ее мужа, ее дочери не только свое наследство, но пожертвовать собой, своим будущим. Тема спектакля точно разделена на партии для баса и баритона. Жизнь, взятая на изломе, в минуту, когда все хочется бросить, изменить, убежать с прекрасной женщиной в лесничество или хотя бы понежиться возле нее, сладко мечтая о чем-то несбыточным, что произойдет, и ты проснешься от грозы, держа ее в своих объятьях. Циничный, легкий, решительный Астров идет к женщине, которая задела его чувства с отчаянным вызовом матадора, вышедшего на арену. С веселой наглостью, глядя ей в глаза, посылает тот внятный вызов-призыв, на который нельзя не откликнуться. Аристократически-сдержанный, застенчивый Иван Войницкий относится к числу людей, которых можно знать десятки лет и даже не догадаться, что знаком с чемпионом мира по шахматам. Человек, привыкший туго завинчивать клапан выражения собственных чувств, он взрывается с силой отчаяния буквально опрокидывающей все вокруг, вдруг показавшей сколько мощи, страсти, энергии живет в его огромном теле. Пистолет кажется почти игрушкой в его руке, когда он врывается в комнату за Серебряковым, падает от толчка повисшей на нем Еленой Андреевной, ударяющей по руке с револьвером. Промах.

Потом он будет сидеть, уронив прекрасные сильные ненужные руки, обратившись к Астрову: "Как же мне быть?". Обняв, прижав к себе, лаская с женской нежностью, как ребенка, этот Астров внятно, жестко и трезво объяснит, что делать нечего, жизнь проиграна, надежды нет никакой. В финале дядя Ваня и Соня сидят за столом. Что-то записывая в конторской книге, сухим бесслезным голосом, она говорит о небе в алмазах, об ангелах, которые - она верит, - их встретят. По щекам Войницкого катятся слезы. Опускаются стога сена. Гаснут свечи.

Наверх


Билетная система - СмартБилет


Разработка сайта - SPBNET